oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Category:

Дон Иван (2) "Антон Палыч"

Не помню, кто первым заметил: «Талант – это тот, кто делает свое дело лучше других, а гений создает то, что никто до него не мог».

Очень верное внешнее наблюдение, а главное весьма уместное. Потому что гениев, слава Богу, мы знаем много, талантов еще больше, но в редких случаях можно увидеть и проследить, как очевидный талант превращается в гения. Судьба и работы Чехова как раз тот случай: позволяют нам увидеть превращение популярного юмориста Антоши Чехонте в Антона Чехова, известного путешественника и автора очерков, а затем просто в Антона Павловича. Имени-отчества вполне достаточно для всех культурных людей не только в России.


Еще любопытнее тот факт, что именно по судьбе «Дяди Вани» как пьесы, имеющей начальный вариант под названием «Леший», можно проследить превращение личинки таланта в куколку отстраненного наблюдателя с последующим гениальным расцветом. Легко сопоставить и увидеть, что первоначальный «Леший» – это просто очень хороший, жизнерадостный, но глубоко провинциальный водевиль сугубо малороссийского разлива.

Нет, никто не отрицает таланта рассказчика, умеющего схватить характеры и бытовые детали. По своему уровню и этот «Леший» много выше опусов большого числа письменников, отмеченных шикарными мемориальными досками в любом мало-мальски значительном украинском городе. Но не настоящий Чехов, еще далеко не Антон Палыч. Судя по резкому изменению жизненного маршрута – из столичных литературных салонов в дальневосточную пустыню, сам автор осознавал всю глубину литературного фиаско.

«Леший» был написан в 1889 году, поставлен единственный раз в декабре, а уже весной, не дожидаясь откликов на публикацию, Антон Чехов отбывает в экспедицию. Чем и возвращает себе внимание и благосклонность столичной публики. А вовсе не талантами одного из многих литераторов. А до «Лешего» и немногим более удачного «Иванова» была еще попытка написать роман. Спрашивается – и зачем это было нужно и без того популярному, известному, востребованному во многих изданиях рассказчику, юмористу, сатирику?

Все ведь было в порядке у Антоши Чехонте – и слава, и гонорары, и даже практика врача – не по обязанности, а для души, в помощь многочисленным друзьям и знакомым. И зачем это было нужно – поддаваться уговорам столичных литераторов, настоятельно советовавших, нет, даже требовавших проявить признанный талант в произведениях большого масштаба? А в результате – лишь очевидное для всех поражение и жизненный кризис!

И кстати, когда все это началось? Когда изменилось отношение творческой среды к молодому таланту – от благодушной поддержки к излишней требовательности? 1887 год, знаковый для русской классической литературы, и переломный для будущего классика.

В 1887 году литературное и академическое сообщество, при полной поддержке власти и всего общества торжественно отмечало 50-летие ухода Пушкина. Эти полвека и понадобились, чтобы литературное и академическое, вообще культурное общество доросло до уровня создателя русского литературного языка. А кроме этого, в юбилейном году истек срок исключительных прав наследников на произведения Пушкина, который был установлен в пользу семьи специальным указом Николая I. Книжный рынок в один момент наводнился дешевыми популярными изданиями, в том числе и не широко известных до того шедевров.

Опять же академическое сообщество к этому сроку успело переварить и усвоить как канон знаменитую речь Достоевского при открытии памятника поэту в 1880 году. Так что юбилейный пушкинский год не мог не стать периодом всеобщего возбуждения, пафосной ажитации литераторов и всей творческой среды, провозглашением высоких, а может и завышенных требований ко всем талантам. И главное, что в академической среде, диктующей отношение столичной публики к творчеству писателей, буквально за год сменился этот самый критерий успешности, резко повысилась планка требований к талантам.

К тому же и сам молодой литератор достиг рубежного возраста 27 лет, когда принято подводить первые итоги по российской традиции, установленной еще одним убиенным и канонизированным поэтом. Так что знаковым событием в судьбе А.П. стало снятие таблички «врач» с входной двери, то есть решение полностью сосредоточиться на «карьере» литератора в высоких жанрах романа или драмы. Однако на первых порах это решение привело лишь к неудачам и кризису.

Возможный выход из творческого кризиса тоже был подсказан классиками. Никто же не спорит, что ссылка или дальние походы в суровых военных условиях пошли на пользу и Пушкину с Лермонтовым, и Достоевскому, и Льву Толстому. Хотя признанным первопроходцем этого пути к славе был сам лорд Байрон, мировой классик.

И то верно: слава немедленно вернула благосклонность опальному герою, как Лаура вернувшемуся из ссылки Дон Гуану. Пусть даже изгнание было своевольным. Однако ни популярные очерки из Сибири, ни книга «Остров Сахалин» не заменили собой ожидаемого шедевра. Высокая планка требований к самому себе осталась непокоренной. Хотя нет сомнения, что схождение в преисподнюю сахалинской каторги, и постепенное, пятилетнее возвращение, пришествие в себя через написание «Острова» было главным средством превращения таланта в гения. Не даром же богиня Психея имела крылья бабочки. Для проявления всех красок таланта и взлета души к небесам нужен период окукливания, самоизоляции.

Наверное, нужны и другие предпосылки. Например, природная малороссийская амбициозность – мягкая, душевная, гибкая, но страшно упертая. И здесь ничего не поделаешь, поскольку внутренняя самооценка строго зависит от оценки внешней, публичной. И если общество ставит перед талантом сильно завышенную планку, то такому таланту и деваться некуда – или погибать, или преодолевать.

Потому-то в имперской России, а потом и в Советском Союзе, где планки художественного и научного творчества были очень высоки, смогли реализоваться до гениальных высот многие украинские таланты. Как впрочем, и таланты из иных амбициозных национальных типов – поляки, грузины, евреи. И наоборот, без этаких амбициозных малороссов не было бы ни Империи, ни Союза. В этом смысле наш недруг Бжезинский абсолютно прав.

А вот в национально-замкнутых образованиях, где планка намеренно занижена, не рождается ни гениев, ни героев. Впрочем, это и есть обратная сторона той же медали национального характера: зачем упираться, развивать талант, если можно искусственно удерживать низкую планку, гарантированную фильтром национальной свидомости. И ненависть к русскому языку у интернационала бездарностей из этой же причины вырастает – мешает комфортному, без затрат душевной энергии удовлетворению амбиций. Так что один и тот же психологический фактор, что создавал великую культуру, и великие империи, в других условиях работает на их разрушение.

Я прошу прощения у читателя за это психолого-философское отступление и за пересказ, возможно, хорошо известных ему фактов, но это и в самом деле будет необходимо для раскрытия одной из тайн гениальной пьесы.

А почему, собственно, «Дядя Ваня» - гениальная пьеса?! Нет, понятно, что если пьеса вот уже сто с лишним лет идет во всех театрах и зачастую с аншлагом, то что-то в ней такое есть. Но что? В чем  принципиальная разница между провинциальным водевилем «Леший» и мировым бестселлером про дядю Ваню?

Водевильный сюжет первой версии пьесы напоминает хаотичный летний рост ветвей, побегов в разные стороны, так что за милой болтовней и шепотом листвы и вовсе никакого смысла не видать. Другое дело – то же сюжетное древо ближе к осени. Большая часть сюжетных линий засохла или оказалась бесплодной, и были аккуратно обрезаны. Так что в «Дяде Ване» остались лишь образы и сюжетные линии, отношения, несущие глубокую символическую нагрузку.

Мы начали с внешнего определения гениальности, но есть и внутреннее, идущее от внешних знаков и образов к глубинным, недоступным обыденному взгляду смыслам.

Гений потому и способен рождать доселе невиданное, что в итоге своего внутреннего путешествия, нисхождения в «ад», получает ключи от «небес» Книги Жизни, хранимой в «коллективном бессознательном» культурного человека. И это совпадение символических знаков-ключей к глубинным смыслам ведет не только к интуитивному узнаванию образов, но вдохновляет читателя и зрителя, высвобождает духовную энергию для развития личности и общества. В этом смысл творчества художественного гения.

Зритель потому и готов смотреть и пересматривать удачные постановки пьес Чехова, что они повествуют о жизни духов (эгрегоров, ангелов и демонов – разных названий много), то есть надличностных психических процессов, которые диктуют ход истории и преломляются, как в калейдоскопе, в отдельных личностях. А в личности гения они соединяются, чтобы разрешить между собой противоречия, и тем самым дать знак наступлению новой эпохи, с новыми противоречиями и задачами.

Поэтому сюжет гениального произведения отражает и очередное историческое действие подлунной драмы, и «историю души» самого гения, говоря словами Гоголя. Однако за это право пережить в себе целую эпоху и связать на земле то, что будет связано на небесах, пророк платит немалую цену, сгорая как свеча. Булгаков сгорел за десять лет работы над Романом, и Чехову были отмерены те же десять лет на все великие дела.

Продолжение следует



Tags: Дядя Ваня, Чехов, анализ, историософия, культура, притча, символика
Subscribe

  • Тысячелетие вокруг Балтики (33)

    33. Ордынский порядок против орденского (начало, предыд.) Повторения истории, любые параллели, в том числе между четвертями Подъема и Надлома…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (32)

    32. Крестовые походы как прообразы европейских революций (начало, предыд.) Принципиальная сложность с разметкой нисходящих линий Гармонизации…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (31)

    31. Повторение истории – мать её (начало, предыд.) Проводить параллели между событиями разных эпох или разных цивилизаций нужно очень…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments