oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Categories:

Повторение пройденного (2)

К главе 2 «Очеловечивание»:

«Грустное, душераздирающее зрелище» открывается нам в обзоре теорий, пытавшихся объяснить механизмы перехода от австралопитеков к роду Homo. Нет, я отлично помню и понимаю, почему советские студенты не сильны в философской подготовке. По всей видимости, и в западных университетах гуманитарные дисциплины тоже служили для идеологической индоктринации, а не для развития и привития строгого понятийного аппарата, необходимого современным ученым. Иначе не было бы такой постыдной путаницы в понятиях и взаимосвязях стимула и реакции, причины и следствия, объективной и субъективной цели, а также неявных подмен биологических эволюционных понятий проекциями сугубо человеческих отношений. И здесь тоже следствия антропогенеза пытаются сделать его причиной.


Это была общая оценка состояния обозреваемого раздела палеоантропологии, а теперь конкретная критика теорий взрывного роста объема мозга прачеловеков. Впрочем, А.Марков тоже несколько смущен обозреваемым, иначе не было бы такого пассажа: «Пусть это рассуждение не является строгим научным доказательством, но все же едва ли рост мозга у ранних Homo мог иметь какой-то иной адаптивный смысл, кроме развития когнитивных (то есть, познавательных) способностей»[1].

Приходится прикрывать обилием терминов, наукообразием зияющую дыру в рассуждениях уважаемых коллег-палеоантропологов. Но развитие способностей – это результат и способ, а не смысл адаптации. Смысл адаптации – в приспособлении популяции к некоторому постоянно воздействующему негативному или смещающему фактору. Причем этот фактор предшествует и является причиной процесса адаптации. Без хотя бы называния этого исходного фактора не может быть и речи о действительно научной теории, объясняющий данный конкретный этап антропогенеза. А этого никто из теоретиков сделать не смог. Оттого и приходится прибегать к уловкам, менять местами причины и следствия.

А.Марков хотя бы понимает методологическую проблему: «Очевидно, предки ранних Homo столкнулись с новыми жизненными задачами, успешное развитие которых, во-первых, … повышало репродуктивный успех…, во-вторых, требовало экстраординарных умственных усилий по сравнению с тем, что до сих пор привычно делали австралопитеки».[2]Но далее обозреватель вынужден следовать обозреваемым теориям, которые на место смещающего фактора или объективной цели ставят один из результатов и средств адаптации – умение совершенствовать каменные орудия.

Или вот еще не менее ужасная подмена понятий: «Двуногие обезьяны должны были соперничать с опасными хищниками, включая саблезубых кошек и крупных гиен… Нужны были хитрость, смелость, готовность идти на риск ради коллектива, нужна была четка слаженность действий. Все это – новые задачи, которые можно смело включить в список вероятных стимулов увеличения мозга».[3] Ну, нет, это уже слишком даже для очень лояльного философа. Придётся теперь подробно разъяснить про стимулы и механизмы, а также про соотношение животных стимулов и человеческих идей, объективных и субъективных задач.

В первую очередь нужно напомнить, что животными, даже самыми высшими и развитыми, двигают только и исключительно базовые инстинкты, преломляющие разнообразие внешних стимулов в набор условных рефлексов, связывающих стимулы с реакциями. Таких базовых стимулов-инстинктов всего четыре: 1) физический голод (включая жажду), порождающий реакции экспансии и агрессии; 2) эмоциональный и гормональный дисбаланс, порождающий сексуальную или материнскую активность; 3) страх, заставляющий искать убежище, в том числе в традиции и в иерархии стаи; и 4) информационный голод, порождающий поисковый инстинкт, любопытство. Эти инстинкты друг с другом отчасти сочетаются, отчасти конкурируют, порождая все поведенческое разнообразие. 

На эти базовые механизмы животной психики действуют внешние стимулы, причём действуют только в режиме реального времени, здесь и сейчас! Есть, конечно, у высших животных воспоминания о прошлом, но они тоже строго встроены в цепочку реакции на актуальный внешний стимул. И уж чего точно нет у животных, в отличие от человека, это «воспоминаний о будущем», планирования сложных задач[4], которые через механизм интроверсии становятся внутренними стимулами к действию – идеями. Объяснить появление интроверсии и идей как внутренних факторов и стимулов – это и есть сверхзадача теории антропогенеза, но встраивать этот конечный результат в начало или в середину процесса в качестве объясняющего фактора – абсолютно недопустимо.

Получается, что австралопитек вдруг мысленным взором увидел свое будущее состояние, прочувствовал, что ему будет лучше напасть на саблезубых кошек и гиен, чтобы спастись от голода, пренебрегая страхом. И еще наш первобытный пророк и провидец должен был объяснить сородичам, что хватит бояться и нужно действовать вместе. Пусть кто-то из нас погибнет, остальные выживут. Интересно, на каком языке это было поведано, если человеческой речи у австралопитеков еще не было?

И масса еще таких же несуразностей добавляется при попытке развить гипотезу. Так что остается лишь один непротиворечивый вариант – коллективу австралопитеков этот внутренний интровертный стимул был ниспослан свыше, сразу всем одновременно. Вот так неявно, под видом объективности и из-за зацикленности на материальных свидетельствах антропогенеза, протаскивается контрабандой в научное знание де факто креационистские постулаты в новейшей обертке. Увы.

А что касается сугубо научных материалистических аргументов, то они, скорее, свидетельствуют о невозможности такой адаптации путем взрывного роста объема мозга. Потому что это, во-первых, означает резкое, в разы повышение энергозатрат и усилий по добыванию пищи, а во-вторых, высокую смертность при рождении головастых младенцев. Нужно хорошо бегать на двух ногах с дубинкой и камнем в руках, для чего требуется узкий таз и тренированные ягодицы, но приходится платить за это смертями самок и младенцев. Понятно, что позже произошла адаптация в виде недоношенности младенцев. Но это потом, и для такой адаптации тоже нужна сплоченность женского коллектива сначала, а не после. Так, что сугубо материалистическая версия в том виде, как представлен в обзоре, выглядит совершенно невероятной. Опять наигрываем в пользу креационизма?

Между тем, психолого-историческая реконструкция, основанная на изучении артефактов и архетипов духовного космоса человечества, легко и просто дает ответ на вопрос о внешних факторах и стимулах, оставаясь строго научной, биологичекой. Ведь речь идет о животных, пока не ставших людьми. Это и А.Марков отдельно и специально подчеркивает, что в наше время место австралопитеков было бы в зоопарке.

Если кто-то дочитал «Заповедь субботы» до главы «Рождение светил», то и сам легко найдет ответ на эту загадку Предыстории. В наш компьютерный век всем известно, что наибольшая мощность процессоров требуется именно для обработки визуальной информации. И для нейрофизиологов этот факт тоже не является откровением. Между тем, вынужденный переход женской части стаи, «русалок», к сугубо ночному образу активной жизни является сугубо биологическим фактором «здесь и сейчас», стимулирующим и резкий рост объемов мозга, и речевую коммуникацию, и коллективную взаимопомощь. Те двуединые популяции, в которых эти механизмы развились из уже неплохих задатков, получили репродуктивное преимущество.

Такого вполне естественнонаучного объяснения вполне достаточно для объяснения главного стимула к росту мозга. Все прочие приобретенные новые уровни интеллекта, знания и умения стали вторичными следствиями из этого главного. Но нужно учесть еще одно промежуточное условие успеха. Ведь, чтобы выйти на берег, уничтожить или отогнать подальше парантропов, а потом успешно отгонять хищников или охотиться, как они, сначала нужно было нарастить мозг в маргинальном островном или прибрежном убежище. А для выращивания большого мозга нужно усиленное питание, еще до успеха на охоте в саванне. Это противоречие разрешается только переходом к белковой диете из моллюсков и прочих морепродуктов, что также требует повышенных энергозатрат и рисков при нырянии на глубину и плавании на дальние дистанции. Соответственно, и для такой промежуточной адаптации необходим мощный внешний стимул.

Таким глобальным фактором стало постепенное изменение климата в Африке от влажного к более засушливому, то есть постепенное увеличение длительности сухих периодов. Это не только повлияло на строение челюстей и зубов будущих парантропов, вынужденных жевать жесткие стебли и корешки, но и на прекращение обмена еды на секс между сухопутными и морскими грацильными особями. Когда еды не хватает самому, уже не до любовных свиданий. Поэтому тот же глобальный засушливый фактор, что породил мощные челюсти парантропов, заставил грацильных австралопитеков либо глубоко нырять за пищей, либо выходить на сушу и отгонять родичей-соседей подальше в лес или в степь. Реакция на голодный стимул заведомо была разной в зависимости от особенностей конкретных мест обитания и протекания экологического кризиса в разное время, по мере продвижения засух с севера на юг. Именно этим объясняется разнообразие форм и подвидов промежуточных гоминид и первочеловеков – Kenyantropus platyops, Australopithecus sediba, Homo habilis, H.rudolfensis и так далее, наверняка еще не все ветви откопали.

Там, где природные условия заставили «русалок» сразу же выйти на берег, появились прямоходящие охотники с небольшим объемом мозга и плоским черепом, как кениантроп. Зато на неглубоких побережьях с большим запасами моллюсков и прочих озерных или морских продуктов развились такие ветви, как А.sediba с узким тазом, тренированными мышцами ягодиц, а также заметно выросшим носом, что нужно для ныряния в глубину. Но на влажном юге Африки у грацильных австралопитеков не было стимула нарушать статус-кво и выходить с экспансией на берег. Так они и остались сугубо промежуточным вариантом между родами А. и Н.

Возможно, что популяциям А.sediba хватило водной пищи на поддержание статус-кво, без необходимости ночных набегов на сушу, как в других экологических нишах. Только при некотором балансе неблагоприятных стимулов на суше и благоприятных условий в воде стали возможными и необходимыми большие объемы мозга для ночного образа активности. Или успех адаптации в воде привел к всплеску рождаемости и кризису экологической ниши, как непосредственному фактору и голодному стимулу.

А.Марков отмечает, что эволюционное древо гоминид на этом этапе больше похоже не на дерево, а на куст с множеством веточек, часть из которых стала тупиковыми, как кениантропы или парантропы. Однако вряд ли основной поток эволюции произрос из единственной ветви, ведь в ходе дальнейшей экспансии даже самого удачного варианта параллельно возникшие в других местах варианты очеловеченных в сходных условиях видов и подвидов скрещивались, выдавливались из ниш и вовлекались в общий поток глобальной экспансии следующего вида H.erectus. Так что средняя часть куста должна походить на сетку с узлами, где ветви расходятся и сходятся.

Среди постулатов, на которые опираются теории палеоантропологов, встречаются весьма спорные. Например, такой: «камни сохраняются гораздо лучше, чем кости»[5]. В дикой природе да, но не в социуме, пусть даже самом примитивном. Это все равно, что в египтологии опираться на столь же «очевидный» для естественных наук постулат: «золото сохраняется лучше мумий». Только мумий нашли много, а золота и ценных камней рядом, как правило, не было: «Все украдено до нас».

Да, «индустрия» производства каменных орудий зародилась и развилась не сразу. Первые орудия олдувайской культуры имеют возраст 2,6 млн лет, а в зобилии начали встречаться на миллион лет позже. Только в период после этого названный постулат обоснован и работает. Но это не значит, что еще ардипитеки не пользовались удобными камнями для обработки деревянных «артефактов» и для проламывания черепов друг другу. Обладание редким артефактом необходимо повышало социальный статус в стае. Поэтому такие камни и не могли оставаться рядом с костями их бывших владельцев, как и мумии почти сразу же после погребения лишались своего золота.

Очень симпатичной и правдоподобной выглядит гипотеза А.Лопатина о временном одностороннем симбиозе перволюдей с саблезубыми кошками. Те по строению челюстей оставляли часть мяса на костях своих жертв, а первые из рода Homo вполне могли осторожно следить за хищниками и быстрым набегом опережать гиен и прочих падальщиков. Такое поведение стало бы лишь небольшой коррекцией, развитием на один шаг стереотипа поведения «русалок», выработанного в противостоянии со смертельными врагами-мужланами из сухопутной стаи. Потомки «русалок», отвоевавшие сушу, не то что могли, а обязаны были распространить эту же поведенческую программу на новых главных врагов из саванны. Однако успех в ее выполнении был, скорее, эпизодическим, а риски и страх отступали лишь в очень голодные времена, неминуемо наступившие в стане победителей из-за их успеха в адаптации вследствие перенаселенности. И все же эти запасные навыки оттачивались и укреплялись, подобно челюстям парантропов. И после приручения новыми «русалками» огня  и очередного захвата власти на берегу, следующий вид Homo erectus уже не имел серьезных препятствий для экспансии.

Первоначально прирученный огонь использовался только в виде факелов в борьбе с внутренними (парантропы) и внешними (хищники) врагами. Поначалу огненные факелы, как и первые камни-орудия были символом власти, достоянием немногих. Переходу к термической обработке пищи в очагах, а тем более к обжигу керамики должен предшествовать долгий период одомашнивания огня, включая «десакрализацию». Отличить золу от факелов от золы от лесных пожаров практически невозможно, но и полагать, что датировки первых обожженных костей и черепков соответствуют приручению огня тоже нельзя. Гораздо надежнее привязать узлы нашей реконструкции к известным периодам возникновения и экспансии новых видов (рас) рода Homo. В этом случае приручение огня должно было состояться во второй половине существования вида H.habilis (2,3-1,5 млн лет) и немного ранее возраста первых особей вида H.erectus (1,9 млн) или промежуточной расы H.ergaster.

Далее обзор касается споров о родственных связях грузинских «аксакалов из Дманиси» и «карликов острова Флорес». Они конечно, интересны и поучительны, но побочны и выходят за рамки основного процесса антропогенеза. Поэтому обойдемся без комментариев.

             Продолжение следует



[1] там же, с.144

[2] там же, с.148

[3] там же, с.151

[4] Наблюдения приматологов доказали, что высшие животные способны на основе прошлого опыта планировать и подготовлять индивидуальные действия в условиях неизменной обстановки и прямой видимости (длящееся здесь и сейчас). Но они не способны выходить за привычные стереотипы.

[5] там же, с.134


Tags: Марков, антропогенез, психоистория, рецензия, теория
Subscribe

  • После Бала (47)

    47. В историю – болезни ( начало, предыд.глава) Еще и еще раз повторим поговорку: Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. В…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (41)

    41. Приокские параллели (начало, предыд.) Прояснив для себя хотя бы немного ситуацию в восточной ордынской ветви, можно переходить к…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (40)

    40. Самарканд как ордынский Владимир (начало, предыд.) Определимся, куда и как двигаться дальше в нашем квесте? Хорошо бы начать сравнительный…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments