oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Categories:

Бочонок мёда (9)

9. Почему Медичи?

История не знает сослагательного наклонения. Или иными словами, что явилось нам действительным, то и разумно. И нам остается только воспринять и раскрыть для себя эту невидимую гармонию социальных сфер, чтобы поверить ею алгебру исторических теорий. Двинемся не спеша, осторожно нащупывая ступеньки – затемненные вопросы, ведущие к ясности. Начнем с самого простого: Зачем опередившей свой век Флоренции понадобилась своя деспотия, пусть даже просвещенная? И насколько она соответствовала общим потребностям политического и торгово-финансового баланса?


Ответ достаточно очевиден: можно опередить остальных в гуманитарном развитии, но пребывание на грешной земле рядом с воинственными соседями требует не только сильной власти и четкой внутренней организации, в том числе и военной. С этим вполне справлялись и наемные капитаны или кондотьеры. Однако по мере развития европейской торговли и усиления отдельных богатеющих городов и княжеств, формирования коалиций и союзов все большее значение имеют тесные личные, в том числе матримониальные связи между правителями. Если внутренний политический баланс можно замкнуть на избранного трибуна или приглашенного варяга, то внешнее балансирование при «развитом феодализме» требует вполне монархического постоянства и родовитости. Поэтому так или иначе, с серьезными оговорками, но флорентийцы вынуждены выдвинуть из своих рядов своего собственного де факто монарха.

Второй вопрос тоже не самый сложный: Почему пришлось прибегать к столь сложной «процедуре» с арестом, изгнанием, лишением имущества будущего правителя? А чтобы он, Козимо-старший, ощутил всем своим естеством, до печенок, что первенство в наличных деньгах и богатствах  – ничто и преходяще, как сон. Зато нет ничего надежнее, чем веками наработанные связи и союзные обязательства, которые и вытащили Медичи из политической и экономической «преисподней». Попросту – «не имей сто рублей, а имей сто друзей», но желательно имеющих проблемы и нуждающихся в тебе. И кроме того, такое предварительное «схождение в преисподнюю» обязательно для всякого великого лидера.

Следующий вопрос будет посложнее: А почему собственно, флорентийцы в конце концов избрали себе в лидеры пополана, а не аристократа? И для ответа на этот вопрос уже не достаточно общих соображений, а придется разбираться в конкретике отношений между центрами силы Европы XV века. Впрочем, достаточно заметить, что этот важный узел в истории Флоренции – триумфальное возвращение Медичи в город происходит при политическом арбитраже папы Евгения IV, вынужденного бежать из Рима и укрыться на территории едва ли не единственного сильного и верного союзника. Политический интерес римского Папы (а в те времена регулярно появлялись неримские «антипапы») совпадал с экономическим интересом гвельфской Флоренции, ибо усиление имперской партии усиливало и торговых конкурентов с берегов По или швейцарских и савойских финансистов.

Между тем, императоры в стремлении контролировать венецианскую торговлю и паданский торгово-финансовый лимитроф активно подкупали местных деспотов или даже просто торговали символическими ценностями – статусами маркграфов и даже герцогов. Так правители Мантуи из рода Гонзага купили в 1433 году маркграфство за изрядную сумму в 120 000 флоринов, а правители Милана Висконти – антагониста Флоренции стали герцогами еще в 1395 году за 100 000 флоринов.

Многие флорентийские семьи вполне могли бы изыскать и раскошелиться на такую же сумму, и император был бы только рад получить еще одного вассального, зависимого правителя в ключевом городе на подступах к Риму. С формальной точки зрения никаких препятствий к этому не было, потому что фиктивная Тосканская марка по-прежнему была частью фиктивного Итальянского королевства, корона которого включена в имперский титул. Вот собственно по этой самой причине, для папы и для флорентийских олигархов сильный правитель из аристократов был намного опаснее, рискованнее, чем пополан из рода Медичи. Ведь ему титул в один момент не присвоишь, нужно сначала даровать дворянство. Позже в XVI веке, когда империя Габсбургов подмяла под себя папство, это возвышение рода Медичи в герцоги, а на деле – почетное подчинение, произойдет. А пока что ни папа Евгений, ни его флорентийские союзники ни в чем таком не заинтересованы. Потому Медичи.
Medici Cosimo

Кстати, папа Евгений как сюзерен Папской области тоже имел право и раздавал графские и герцогские титулы. Например, он возвысил до герцогства правителей Урбино – других ближайших конкурентов Флоренции, соперничавших за влияние в Риме. Но опять же, формально Тоскана не входила в сферу светской власти Папы. И флорентийцы вовсе не горели желанием изменить эту фиктивную, но все же значимую проформу. Для баланса лучше подстраховаться, держать хотя бы маленькое «яйцо» в другой корзине. Тот же Урбино, как получил высокий статус от Рима, так и потерял его по прихоти очередного Папы. Нет, верный союзник и для самого Рима, если отвлечься от прихотей отдельных папа, намного важнее, чем проблемный вассал.

Собственно, на вопрос, почему Медичи, мы почти ответили. Потому что самые богатые и амбициозные из не аристократов, способные удержать власть и выстраивать взаимовыгодные отношения с союзниками и компромиссы с конкурентами. Однако сами Медичи от исполнения своих общественных и союзнических обязанностей получили куда меньше, чем их главные конкуренты из Милана, Урбино и даже менее значимых центров торговли, как Мантуя. А между тем высокий титул помогает приобретать не только новых союзников, но и новые территории с помощью выгодных браков. Если бы Гонзага были просто торговыми магнатами без титула, им бы не удалось присоединить старинное, но обедневшее маркграфство Монферрат. И это лишь один из множества примеров.

Короче, стать единоличным и наследственным правителем важнейшего города – это еще цветочки, а вот удержать и поддержать высокий статус без формального признания – вот это проблема, те еще ягодки. Даже в третьем поколении, при Лоренцо Великолепном, местные аристократы продолжали считать Медичи выскочками, узурпаторами и строили на этой основе заговоры.

А теперь на минутку отвлечемся от конкретики, и обратимся к теории, хотя и вполне эмпирической, основанной на множестве фактов. Речь пойдет о введенном Арнольдом Тойнби понятии «творческого меньшинства», призванного найти ответы на вызов времени. Нет никаких сомнений, что флорентийское общество XV века и было таким «творческим меньшинством» для соседей, как и сама Италия была таковым для всей Европы. Тойнби приводит примеры, когда окружающее сообщество оказывает давление на «творческое меньшинство», в том числе отказывает ему в равном статусе, тем самым побуждая к творческим поискам и иной активности.

И в самом деле, положа руку на сердце, признаем, что общественное признание в виде высокого или хотя бы среднего статуса – это важнейший мотив для деятельности, но еще важнее вопрос внутренней самооценки личности (или сообщества). Чаще всего эти два стимула – внешняя оценка (статус) и внутренняя (самооценка) коррелируют, если расходятся, то несильно. Но в кризисные времена и в проблемных секторах – там, где все противоречия сгущаются и перекрещиваются в судьбах гениев и творческих сообществ, может произойти резкое расхождение внутренних и внешних оценок. Это и называется в модном обиходе «когнитивный диссонанс».

При этом внутренняя самооценка всегда основана на символическом капитале, то есть сопричастности к сакральным тайнам, героической истории предков, владении важными реликвиями, историческим гербом и фамилией, особенно если речь идет о Средних веках. Поскольку внешняя складывается, как правило, из суммы или равнодействующей внутренних самооценок, то указанные факторы и артефакты напрямую или опосредованно влияют и на общественный статус.

Однако, в Европе XV века происходит, если не переоценка ценностей, то их перемещение и перемешивание. Это до Гутенберга или до голландских гравюр владение старинными манускриптами или религиозными картинами, вышитыми или нарисованными на фамильном шелке, не говоря уже о реликвиях типа зуба или ногтя какого-нибудь святого – было признаком родовитости. Владение рукописными книгами – и вовсе предполагало княжеский или королевский статус или аналогичную позицию в иерархии церкви. Всякий, у кого были деньги на библиотеку мог бы купить и титул.

И вдруг вся эта стройная система статусных реликвий и реликтовых статусов в считанные десятилетия середины XV века пошатнулась. Разумеется, не из-за Гутенберга, а из-за развития торговли и ремесел, формирования значительного слоя богатых горожан, которые сформировали высокий спрос на рынке, если не самих реликвий, то копий. И они же породили Гутенберга с его относительно доступными копиями Библии и иных важных книг. А между тем владение священными, юридическими и философскими книгами и рукописями было одним из оснований для функции политического арбитража, прежде всего церковной. Феодальные войны зачастую обосновывались взаимными обвинениями в ереси, а окончательный вердикт и искоренение ереси тоже не обходились без отсылок к авторитетам из монастырских или папской библиотеки. И чем древнее реликвия, тем выше инстанция и ее авторитет. А тут с быстрым распространением печатных Библий,и сочинений Аристотеля и Отцов церкви любой монах-расстрига, как Лютер, может судить и обвинять в ереси самого Папу.

Приобретение третьим сословием, торговцами и банкирами не только копий, но и оригинальных реликвий, безусловно, повышало их самооценку, а также формировало свою шкалу внутренней оценки для этого высшего среднего класса эпохи. Одновременно этот же процесс отчасти снижал внешнюю оценку и влиял на самооценку родовитой знати, вызывая дискомфорт и стимулируя новые символические приобретения. Королям, герцогам и маркизам, а равно князьям церкви тоже пришлось устремиться в общий поток в погоне за особенными редкостями, особенно устойчивыми к копированию и подделке. И по этой причине на художественном рынке оказались востребованы не только античные статуи, но и особые художественные таланты в живописи, архитектуре, скульптуре, что способны создать масштабные мозаики и фрески или даже целые дворцы на основе античных образцов и идей. Это явление и называется Ренессанс.

Но и в этом «антидемократическом» движении, порожденном новыми технологии, первую скрипку начали задавать магнаты и правители торговых городов, купившие себе титул, как маркграфы Мантуи. Именно для того, чтобы подкрепить свой формально высокий статус фактическим владением самыми модными и неподражаемыми реликвиями. Так был поддержан и развит феномен ренессансного гения в лице Мантеньи, ставший образцом и для художников, и для заказчиков. И другому магнату, ставшему правителем Флоренции, тоже никуда от этого восходящего тренда не деться, и тем более, чем дольше Медичи оставались без формального высокого статуса. Однако на  широкий путь меценатства и поощрения искусств Козимо-старший вместе с флорентийской сеньорией выходит не сразу, и тому были веские причины.

Личная поддержка римского Папы при воцарении Козимо Медичи, а потом всемерная поддержка им усилий Папы по проведению исторического Ферраро-Флорентийского собора не могли не повысить до самых высоких степеней самооценку и самого Козимо, и всего семейства, да и флорентийского культурного общества в целом. Для современников итоги собора, Флорентийская уния выглядела как уже состоявшееся торжество церкви и лично папы Евгения, а значит и его первого из помощников – Козимо. Если бы все зависело только от участников собора и не было бы никаких отдельных интересов не только турок, московитов и польско-литовской унии, но и греческих городов, предпочитающих турок венецианцам и генуэзцам. Тогда можно было бы ожидать не только причисления к лику святых после смерти, но и при жизни добиться, наконец, высокого статуса не ниже, чем у этих выскочек из Милана, Мантуи или Урбино.

Свои внутриевропейские проблемы папская курия на ближайшие десятилетия с помощью Флорентийской унии решило. А тот факт, что эта авантюра привнесла еще больший раскол во все христианские церкви и еще больше отдалила их от Рима, стал ясен лишь лет через десять-пятнадцать. В результате то, что выглядело как верный путь к возвышению, обернулось еще более глубокой пропастью между внешним статусом и высочайшей самооценкой. (Примерно такой же диссонанс испытало российское общество после Крымской войны после всех прежних надежд и испытаний). Вот тогда не имеющим формального признания Медичи пришлось забеспокоиться, и с утроенным усердием пойти тем же путем, что и мантуанские, миланские, урбинские правители. Впрочем, и двадцатилетие между Флорентийским собором и новой Платоновской академией не было потрачено совсем уж даром. В семье Козимо был выращен личный философ-неоплатоник Фичино, сын самого приближенного личного врача, который успел перевести для соотечественников корпус текстов Платона и других древних философов.  

Если вернуться к теории «творческого меньшинства», то кроме политического лидера требуется активная поддержка снизу, необходимо значимое сообщество, которое испытывает такой же диссонанс между высокой самооценкой и недостаточным внешним признанием, как и его лидер. И наоборот, без наличия политического лидера никакое сообщество не может выполнить функции «творческого меньшинства», дать свой ответ на вызовы времени.

Разумеется, во Флоренции наиболее влиятельными были банкирские и торговые дома, богатые цехи, но они и вовсе не испытывали никакого такого диссонанса. Мерилом успеха для них всегда были деньги, хотя и внешний блеск и роскошь тоже не мешали. И в качестве заказчиков работ художников или архитекторов богатые флорентийцы вовсе не стремились выйти за рамки моды, превзойти соседей качественно. Нет, недооцененным и страдающим от этого сообществом были именно флорентийские художники, поскольку политическая ситуация ограничивала их так же, как и Козимо-старшего. Это сейчас или даже в начале XVI века, но все равно постфактум, флорентийская школа стала бесспорной законодательницей в мире искусств. Но еще в 1450-е годы особая близость к Риму накладывала отпечаток консерватизма не только на сиенских, но и на флорентийских художников. Никто из богатых заказчиков или тем более правителей города и в мыслях не мог держать, чтобы огорчить римскую курию фривольными ренессансными сюжетами,  ну разве что модную безделицу для сугубо семейного и дружеского круга. Хотя для художников соревнование с более свободными венецианскими и мантуанскими коллегами уже было актуальным трендом. Сообщество художников в целом и каждый из них желали стать, как Мантенья, и превзойти его и всех конкурентов. Это тоже достаточно явная параллель с консервативным российским обществом и искусством XIX века вместе с парижской модой, всплесками вольнодумства и творческих амбиций.

Теперь от внешних обстоятельств, сделавших Флоренцию при Медичи творческой лабораторией Ренессанса, можно перейти к внутренним интригам и идеям.

Продолжение следует



Tags: Флоренция, историософия, культура, параллели, психоистория, символика
Subscribe

  • Тысячелетие вокруг Балтики (35)

    35. Татарский вклад в Русскую идею (начало, предыд.) Наша методология комплексного исторического анализа всех четырех контуров политики и…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (34)

    34. Незадавшиеся вопросы (начало, предыд.) Кто ж спорит, неблагодарное это дело – реконструировать исторические процессы на основе…

  • После бала (44)

    44. Про ванную ( начало, предыд.глава) «Это – белее лунного света, Удобнее, чем земля обетованная…»…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments