oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Categories:

Бочонок мёда (10)

10. AMOR

Наши представления о Ренессансе и Флоренции как истоке гуманитарного знания Нового времени, увы, подвержены стереотипам, А эти самые стереотипы Нового времени сформированы горячими и холодными войнами протестантов и католиков, а затем масонов и светских режимов со «старыми режимами». Поэтому не могло быть и до сих пор нет никакой объективности в оценки роли религиозных факторов в расцвете Высокого Возрождения. Впрочем, и сами флорентийские творцы новых гуманитарных подходов успели, как минимум, дистанцироваться  от высоких римских покровителей.


А заодно, кстати, вольно или невольно светские гуманитарии дистанцировались и от некоторых великих фигур, стоявших у истоков. Из великолепной триады архитектора, скульптора и художника, привлеченных Козимо к внешнему обустройству нового величия Флоренции как-то сам собой в позднейших обзорах ушел в тень своих учеников и последователей Фра Анжелико, но его современники Бруннелески и Донателло остались в статусе корифеев и родоначальников. Возможно, это произошло из-за близости монаха-художника к Ватикану и его строгой приверженности только религиозным мотивам.

Между тем нет никакой возможности понять мотивы, идеи и замыслы художников и мыслителей флорентийского Кватроченто, если по-прежнему игнорировать три самых важных исторических факта и фактора религиозной жизни, повлиявших на флорентийское творческое сообщество конца XV века.

Несмотря на бесчисленные биографические исследования и издания, посвященные семье и кругу Козимо Медичи, придется  изрядно переопатить доступные источники, чтобы докопаться до первого из трех важнейших фактов. То есть для историков религии не является секретом факт изгнания папы Евгения IV из Рима. Флоренция при этом тоже иногда упоминается, как место временно пребывания, в течение девяти лет, однако. Но при этом никогда не сопоставляется история возвышения и укрепления Козимо Медичи и его семейства во власти с фактом пребывания в городе папы Римского. А этот факт меняет очень важные акценты в истории Флоренции. Я уже не говорю о том, что олигархи, мечтавшие о покупке политической власти, начитавшись Макиавелли про флорентийскую историю, были фактически обмануты этим затушевыванием ключевой роли папы Евгения.

Оказывается, Козимо вовсе не был единоличным правителем и деспотом, а только лидером партии пополанов и фактически премьером при просвещенной теократической монархии. Разумеется, папа Евгений не имел формальных полномочий вмешиваться в жизнь города и республики, но рычагов влияния на политику у него было предостаточно. Если взглянуть на ситуацию еще внимательнее, окажется, что Флоренция в 1430-40-е годы была почти полным прообразом классической демократии под эгидой британской короны, где монарх одновременно царствует, но не правит, а заодно является главой церкви.

Заметим еще одну историческую рифму в России XIX века, где монарх по английскому образцу тоже возглавлял церковь, но развитое городское самоуправление появилось лишь после реформ Александра II. Самым сильным и богатым земским самоуправлением была, разумеется, Москва, где и сложилась наиболее благоприятная почва для расцвета искусств и философской мысли. Впрочем, и Флоренция шла к своему расцвету всемирного значения те же два с половиной века. Во всяком случае такие яркие параллели заставляют задумываться насчет оптимальной формы правления, в которых элементы сильно ограниченной и слегка теократической монархии сочетаются с республиканскими институтами демократии и сильным местным самоуправлением. Но это мы отвлеклись от заданной темы.

Учтем этот затушеванный историками факт восхождения и удержания власти Козимо-старшим Медичи под непосредственной эгидой папы Евгения IV. Добавим к этому двух будущих пап Медичи – Льва X, сына Лоренцо Великолепного, и его же племянника Джулио - Климента VII, рожденного в день убийства отца в день заговора Пацци. Несчастье от рождения продолжилось несчастьями в его правление, вплоть до катастрофы «Разграбления Рима» 1527 года, означавшей конец многовековой системы баланса папской и императорской власти. В итоге этой суммы фактов выходит самая тесная взаимосвязь между судьбой семейства Медичи и судьбой папского Рима.

Второй важнейший факт религиозной жизни – это проходивший во Флоренции вселенский собор с участием делегации Константинопольского патриархата, принявший в 1438 году Флорентийскую унию. Опять же событие, вроде бы, сугубо из истории церквей, и к истории Ренессанса эти интриги и обстоятельства прилагать не принято.

Однако без этих обстоятельств церковной истории и религиозной мысли нам никак не понять долговременный и сугубо интимный, внутрисемеейный интерес Козимо-старшего к учению Платона, к переводу философских книг и к учреждению Платоновской Академии, из которой произросли идеи и мыслители флорентийского Ренессанса.

Интерес прожженного циника и торгаша Козимо вполне понятен – конвертировать неверное и рискованное финансовое первенство в надежную и крепкую власть для себя и своих потомков, независимо от римских интриг. Спрашивается, при чем здесь философия и тем более Платон с его очень древним идеализмом?

Намного ближе и понятнее сама политическая интрига с Флорентийской унией, которая, хотя и оказалась на поверку блефом, всерьез и надолго, почти на столетие укрепила позиции папы Евгения и папского Рима, а с ними укреплены экономические и политические позиции всей Флоренции, не только семейства Медичи. Но и Медичи свой интерес, в том числе лояльность Рима и собственного города приобрели и укрепили, за счет инвестиций в успешный для Рима исход флорентийской части вселенского собора.

Однако это только мимоходом, пролистывая учебник истории, можно отмахнуться от важнейшего фактора этого политического успеха. Чтобы достичь хотя бы временного согласия между церквями, представляющими разные цивилизации, исповедующие разные «символы веры» и различные догматы, необходима весьма глубокая богословская и шире – философская проработка основополагающих принципов, концептуальных моментов. Эту проработку осуществили философы и богословы из константинопольской делегации, и прежде всего – философ-неоплатоник Плетон. Понятен интерес византийской империи и церкви, готовых ухватиться за соломинку, чтобы воздействовать на султана и прочих соседей хотя бы угрозой нового крестового похода европейцев. Но и для этого, скорее, блефа необходимо философски и богословски обосновать возможность такого единства давно разошедшихся церквей. И такое обоснование было выработано на основе учения Платона о совершенных идеях, воплощающихся в несовершенном бытии.

Для объединения церквей, хотя бы двух – римской и византийской, совершенно необходимо было обеим сторонам покаяться, взаимно признать ошибки, несовершенство, но тем самым и правоту, точнее право каждой из сторон быть самим собой. Восточные церкви с фактической просьбой о заступничестве признавали политическое старшинство Римской церкви, но за ними оставались право на сохранение «восточного обряда», всей догматики и правил внутренней жизни. Богословской основой для такого соподчинения является забытая средневековыми церквями евангельская идея о высшей, небесной церкви, для которой земная церковь является лишь несовершенным воплощением.

Однако для перемены догматики столь большим и влиятельным сообществом как земная церковь в XV веке возможен лишь путь богословского диспута, поскольку новых пророков никто уже не ожидает, да и шанс признания их в своем отечестве минимален. А значит даже для формальной богословской дискуссии, подталкиваемой политическими обстоятельствами и подкупом флорентийских денежных мешков, необходимы логические основания из авторитетных источников. Аристотель в его схоластической интерпретации уже не годится, но зато почти не известен в Европе его учитель Платон. Учитель главного авторитета для европейских богословов – чем не авторитет?

Исходя из этих фактов и политических вводных образца 1438 года вполне можно реконструировать общий смысл личных бесед, в которых неоплатоник Плетон объясняет правой руке папы Евгения – Козимо-старшему философские и богословские основания для объединения церквей при фактическом первенстве Рима. Однако, по Платону выходит, что и римская церковь тоже несовершенна, а над нею, как и над восточными церквями, идеально существует идеальная «всеобщая церковь», которая, тем не менее, все более совершенно воплощается в разных религиях, и тем самым объединяет их.

Вряд ли торговец и  политикан Козимо воспринял все нюансы и детали этого нового богословия. К тому же вряд ли сам Плетон и его византийские коллеги в спешке приготовлений к экстренному собору были совершенны в своих возрожденных теориях. И все же факт есть факт – Козимо Медичи не только сохранил у себя в доме греческие книги и рукописи, привезенные византийцами, но и не доверил их никому, кроме своего врача и его сына, Марсилио Фичино, ставшего переводчиком и толкователем Платона и других греческих философов.

Казалось бы, Флорентийский собор давно прошел, политические результаты, успешные для Рима и Флоренции достигнуты. Чего же еще желать, и зачем тщательно и в глубокой, до поры, семейной тайны изучать философские основания так и не сбывшейся  Флорентийской унии? Ну, во-первых, влияние Рима во второй половине XV века все равно держалось на политических прожектах и приготовлениях к внешней экспансии на восток, основанных на этой самой унии. К тому же падение Константинополя в 1453 году имело двоякое влияние на флорентийский униатский проект. С одной стороны, конечно, поражение и умаление реального политического статуса, основанного на внешних связях и союзниках. Но с другой стороны, роль идеологического центра проектируемой унии полностью отошла к Флоренции и к ее будущей Платоновской Академии.

При этом, как это всегда бывает в таких ситуациях, фактическое падение статуса компенсируется завышенной внутренней самооценкой, аффектацией и экзальтацией. Так же, например, было и с российской дворянской интеллигенцией после фиаско Крымской войны, когда падение «Третьего Рима» с европейского пьедестала было болезненным. В ответ русское общество выдвинуло мессианскую идею освобождения славян и Царьграда, то есть возрождения Второго Рима, фактически православного «крестового похода» против турок. Снова рифма через четыре века.

С политическими причинами создания Платоновской Академии в садах Медичи мы вроде бы разобрались. Теперь попытаемся разобраться с субъективными мотивами и идейными последствиями формирования и активной работы неоплатонического центра богословия во Флоренцию. Еще раз подчеркну – Платоновская Академия была нацелена не на светское, а на богословское (!) обоснование глобального политического проекта, в центре которого волею судеб оказалось все флорентийское общество. Интеллектуальный лидер флорентийской академии Марсилио Фичино был вовсе не светским деятелем, а клириком католической церкви. И его философская работа была субъективно направлена на обоснование глобальной политической и религиозной роли Римской церкви, а с нею и Флоренции как нового идейного центра.

Субъективным мотивом участия самых активных граждан Флоренции, независимо от сословия, политических симпатий, возраста, профессии в работе Академии был драйв! Другими словами трудно назвать это необычное состояние сопричастности к глобальному проекту, который уже послужил возвышению и укреплению неформального (!) статуса Флоренции в современном мире. В случае дальнейшего продвижения и успеха униатского проекта статус города и каждого из его известных политиков, священников, философов, художников, меценатов тем более будет вознесен на невиданный уровень. Поэтому, кстати, новое обустройство и украшение любимого города должно соответствовать общим сугубо оптимистичным ожиданиям его граждан и руководителей. Впрочем, и Рим тоже, и по тем же причинам именно в этот период становится ареной для нового строительства и украшения, историческим аналогом которого были разве что Афины Перикла.

Вторым и более глубоким источником для оптимистического драйва флорентийцев является общий гуманистический дух большой эпохи, совпадающей в целом со всем периодом лидерства Флоренции. Эти два с половиной века по странной случайности совпадают с большой эпохой Ветра майянского календаря. Я и так стараюсь не очень часто прибегать к этому инструменту, чтобы не смущать новых читателей, не знакомых с предыдущими исследованиями. Но здесь будет уместно сопоставление гуманистического духа раннего Возрождения и Предвозрождения с общей психологической установкой, мотивирующей элиты на ценность естественных отношений между близкими, заботу об успехе детей, друзей и учеников. Эта установка проявляется и в таких явлениях, как непотизм, формирование династий – и аристократических, и художественных, но самое главное – во внимании к ближнему, к человеку. Эта установка проявляется в возвышенной, «платонической» любви поэтов к самым простым обычным девушкам и женщинам. А также и в том, что изображениям святых, то есть религиозным символам художники придают живые черты своих современников. Это именно что установка на внимание к ближнему, иногда любовь, порою ненависть.

Уникальность обстановки в Платоновской Академии Медичи заключалась в том, что хозяевам и гостям не приходилось вступать в существенные личные противоречия. Они были объединены общим флорентийским интересом и наслаждались своей любовью к городу, а значит и к его поэтам, художникам, просто красивым людям, как Симонетта и Джулиано. К тому же общая психологическая установка 1460-70-х годов способствовала появлению и росту любых ростков интеллектуальной мысли и художественных образов. Про рифму в воспевании академиками флорентийских творцов с пушкинской речью Достоевского я даже не буду особо развивать.

Не случайно неоплатоническая идея божественной любви (Amor) как мистического потока, соединяющего земное и небесное, личность с Богом стала центральной для философии и богословия Марсилио Фичино, а значит и всей Академии. Нет смысла даже пытаться понять «Рождение Венеры» или «Весну» Боттичелли вне связи с этой заглавной платонической идеей флорентийской Академии. Но и понять идеи Академии вне связи с глобальными политическими замыслами флорентийского проекта тоже не получится. Так что нам придется еще не раз обсудить эту взаимосвязь на конкретных примерах главных сюжетов Ренессанса. А заодно проследить их связь со всей гуманистической эпохой.

А пока нам осталось назвать третий религиозный факт и фактор, несомненно влиявший на духовные, философские и творческие искания, но потом затушеванный и благополучно забытый и светскими, и церковными историками. Однако, без этого факта трудно понять, как это византийские и флорентийские богословы и философы, а равно и политики смогли даже помыслить о радикальном обновлении философских оснований, а равно и политических устремлений земных церквей. Между тем по византийскому летосчислению «от Сотворения мира» в конце XV века приближался 7000-й год, с 1 сентября 1492 года от Р.Х.

Популярная еще в апостольской церкви идея об одном дне у Бога как тысяче лет у людей легко проецировалась на «семь дней творения». Поэтому ожидание «конца света» в 7000 году было весьма популярным сюжетом и всячески подогревалось церковниками, и в Европе, и на Востоке. Как средство давления на светских властителей и богатеев очень даже действенно. Даже падение Константинополя вполне укладывалось в канву этого общего сюжета, добавляя огня в аффектацию и без того экзальтированных философов и художников.

При этом «конец света» 7000 года мыслился флорентийскими академиками как очищение и обновление всей общественной жизни, то есть схождение с небес на землю той самой совершенной «всеобщей религии», способной объединить земные церкви. И без этого факта и фактора религиозной жизни тоже невозможно понять идеи и замыслы самых известных сюжетов. Без этого трудно понять, почему адепты флорентийской Академии пригласили к себе и поддержали радикальную проповедь монаха Савонаролы. Это к вопросу о религиозном, а не светском характере исканий. Без этого факта трудно понять, что никакого резкого клерикального перелома в творчестве Сандро Боттичелли вовсе не было, а с самого начала было предвосхищение будущего обновления в духе «всеобщей религии». Символами этого обновления были и «Рождение Венеры», отражающие идеи Фичино о «небесной Афродите», но также и поздние работы «Благовещение» ил «Оплакивание Христа». Тот несомненный факт, что художник воспринимал 1490-е годы как исполнение пророчеств Апокалипсиса отражен в его собственноручной записи на обороте картины «Мистическое Рождество».

И если уж на то пошло, то в заглавной идее Академии «Amor» содержится не только неоплатоническое богословие, но и обратная анаграмма слова «Roma». Не нужно думать, что академики могли упустить такое обстоятельство из внимания. Но только в такой неявной форме было возможно (до Савонаролы) выразить ощущаемую оппозицию обновленной флорентийской веры официальному Риму. Тот факт, что флорентийская экклесия воспринимала свой город как Новый Иерусалим, тоже недоказуем, но он и не требует доказательств, кроме сюжетов и символов картин и всего комплекса идей обновления религии через любовь и стремление к красоте.

Собственно, оценив три упущенных факта из свидетельств о рождении Высокого Ренессанса, мы и пришли к искомой флорентийской экклесии и к художественному гению, воплотившему в себе все противоречия своей переломной эпохи. Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипепи по прозвищу «Сандро Бочонок».
The_Mystical_Nativity

Продолжение следует



Tags: Боттичелли, Флоренция, историософия, культура, параллели, психоистория, символика
Subscribe

  • Тысячелетие вокруг Балтики (31)

    31. Повторение истории – мать её (начало, предыд.) Проводить параллели между событиями разных эпох или разных цивилизаций нужно очень…

  • Работа над ошибками (13)

    13. Ключ на старт (начало) Повторю не лишний раз – все, что происходило в политике, особенно в политике США и Британии, в уходящем…

  • Работа над ошибками (8)

    8. «Пока еще не поздно нам сделать остановку…» (начало) Вполне могу понять и даже простить публичных деятелей политической…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment