oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Category:

MMIX-17


Рассказанная Мастером история гибели Иуды из Кириафа, на первый взгляд, просто дополняет апокрифическими подробностями каноническую версию, в которой был пробел между последним явлением Иуды в Гефсиманском саду в ночь на пятницу и сообщением о том, что предатель повесился. Булгаков выдвигает версию о причастности Пилата к последним часам жизни Иуды. Эта версия позволяет объяснить одну странность канонического текста, где говорится: «И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился» /Мф 27,5/. Однако, Иуда не мог войти в храм, куда имели доступ лишь первосвященники. Для иудеев, включая евангелиста Матфея, разница между словами «в ограде храма» и «в храме» огромна.

На основании этой символической оговорки некоторые из толкователей, например, Евгений Поляков, делают вывод, что евангелист говорит об Иуде как первом первосвященнике Нового завета. Это, как минимум, не противоречит рассказу о «денежном ящике» и финалу Евангелия от Иоанна о «любимом ученике», который пребудет вместе с Иисусом.

 

Булгаков трактует это противоречие как политическую интригу Пилата против Каиафы с участием секретной службы Афрания. Но всё равно мы не можем оценить всё коварство мести Пилата без понимания символики проникновения Иуды в храм. Пилат у Булгакова отвечает и за распространение слуха об удавившемся Иуде, смерть которого стала частью религиозного мифа. Но если этот слух запущен Пилатом, по версии Булгакова, то вопрос о смерти Иуды как историческом факте вообще подвисает в воздухе. Ведь «роман в романе» - это условность, отражающая коллективные образы субъектов истории ХХ века, а не историческую реальность римской Иудеи. Однако повторение в этом условном апокрифе отдельных деталей канонических евангелий является своего рода условным знаком. Автор тем самым подчёркивает, что именно здесь скрыта некая важная идея.

На мой взгляд, вполне можно растолковать символику сребренников, брошенных в храме, без того, чтобы канонизировать образ Иуды. Иуда действительно был «епископом» в общине при Иисусе, но община эта еще не была христианской. Это была иудейская секта, верящая в мессию как будущего царя-освободителя Иудеи. Мечтой жизни Иуды было стать первосвященником при царе Иешуа, получить право войти в святая святых храма, встать вровень с Анной и Каиафой. Однако, как говорится, есть только одно несчастье хуже несбывшейся мечты – это, когда мечты сбываются. Потому что, если тебя интересует лишь внешняя сторона дела, то Бог и даёт тебе по вере твоей – одну лишь внешнюю обёртку. Иуда хотел, чтобы весь город и страна знали, что он допущен в святая святых, и получил именно то, что хотел. Не только иудеи, весь мир знает о том, что он был допущен в храм. Он хотел, чтобы его имя упоминалось всегда рядом с Иисусом, он заслужил это даже в большей степени, чем Пилат.

Иуда хотел уравняться с Каиафой, и они уравнялись. Но только иным способом. Не Иуда присоединился к первосвященникам, а первосвященники к Иуде. Каиафа и весь Синедрион предали Иисуса на смерть точно так же, как и Иуда. Потому что, как и Иуда, думали о земной власти, а не о высшей власти не от мира сего, заботились о внешнем, земном, а не о внутреннем, божественном. Вот это предательство первосвященников и символизируют иудины кровавые сребреники, подброшенные в храм.

 

Такое толкование вполне согласуется с психологически достоверной трактовкой Булгаковым особенностей личности великого предателя. Иуда предстает перед нами как успешный, красивый, обаятельный и умный молодой человек. Если добавить сюда функции первого помощника и любимого ученика, а также способности Алоизия из параллельного текста 13 главы, то вырисовывается вообще чуть ли не идеал.

Одна лишь беда – при всех своих выдающихся способностях и внешних данных Иуда крайне неуверен в собственной самооценке. Был бы он холоден, тогда во всём полагался бы на внешнюю оценку – со стороны родителей, начальства или жены, тогда стал бы просто успешным карьеристом и подкаблучником. Был бы он горяч, то есть имел большой запас духовной энергии, тогда получил бы опору в твердом внутреннем духе, отвечающем за интуитивную, внутреннюю самооценку. Стал бы тогда, возможно, ессеем, отшельником, не нуждающимся во внешних опорах веры, или же просто верным учеником как Иоанн или Андрей.

Но Иуда не холоден, и не горяч. Его энергии хватает на то, чтобы интуитивно оценить силу слов Иисуса, признать его учителем истины. Однако «тёплый» Иуда не способен отказаться при этом от внешних ориентиров самооценки, от мирского мнения. А окружающий «мир», народ Галилеи, хотел видеть в Иисусе нового иудейского царя: «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля…» /Лк 24,21/. И оставалось только убедить иудейский «мир» и первосвящнников.

До какого-то момента внутренняя и внешняя самооценка Иуды не вступали в сильное противоречие. Наоборот, Иуда был самым лучшим помощником Иисуса в делах, как воскресение Лазаря или изгнание торговцев из храма, которые практически убедили «мир» Иудеи в том, что Иисус – это явный претендент на наследие Давида. Так что до исполнение мечты Иуды, и не только его одного, оставался лишь последний шаг – вердикт Синедриона.

По мере приближения к развязке, Иуд всё более уверяется, что он уже является правой рукой будущего царя Иудеи. Внешняя самоуверенность Иуды, компенсирующая внутреннюю неуверенность, приводит к конфликту с общиной - по поводу масла, так что Иисусу пришлось вмешаться и защитить женщин от упреков Иуды.

После воскрешения Лазаря, которое решило задачу возбуждения иудейского «мира», все мысли Иуды должны быть устремлены к решению последней задачи – добиться решения Синедриона. Но для этого нужно вступить в тайные переговоры с первосвященниками о месте и времени такой встречи. И кроме Иуды, имевшего связи с влиятельными лицами, никто с этой политической задачей не мог справится. И судя по тексту евангелий, многие в общине знали о замыслах Иуды, а, значит, знал и сам Иисус. Иисус не останавливал Иуду, но и не одобрял напрямую его действий. Но для Иуды было важно, что не останавливал.

Был ли замысел Иуды предательством с его субъективной точки зрения? Нет, разумеется. Он считал, что это просто посредничество, политическая технология по продвижению своего кандидата на должность царя. Был ли Иуда единственным посредником? Тоже нет, поскольку среди членов Синедриона были тайные поклонники Иисуса, как Никодим. Но это означает, что Синедрион был политически расколот по вопросу признания Иисуса, и у Иуды был шанс на успех. И даже риторика Каиафы, оправдывающего решение Синедриона нежеланием подставлять народ под римские мечи, свидетельствует об этом же – о нормальной политической неопределенности. Почему же политтехнолог Иуда вдруг, совершенно неожиданно для себя, превращается в Предателя с большой буквы? Ответ очевиден – потому что так сказал Учитель. Именно Иисус в присутствии всех учеников дает столь жёсткую оценку неоднозначным политическим действиям Иуды. «Несправедливо!» – скажет вам любой политтехнолог. Возможно, и не справедливо с точки зрения внешней власти и мирских оценок. Но, видимо, для чего-то Иисусу была нужна эта низкая несправедливость, для какой-то высшей справедливости.

Приходит злополучный для Иуды вечер четверга, когда Иисус без утаек объясняет всем ученикам, что должно произойти назавтра. Что будет суд, и будет казнь, И всё должно свершиться по слову пророков, в том числе и предательство преломившего с ним хлеб. В этот момент внешняя самооценка Иудой своей роли должна была резко пойти ко дну. Никакого земного царства, никакого будущего «первосвященника» Иуды в Храме. Полный крах прежних надежд, но есть еще надежда сохранить внутреннюю самооценку, близкую связь с Учителем. Но Учитель подтверждает, что предательство совершится и честно предупреждает:

«но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться.

При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал» /Мф 26,24-25/.

Всё, мир Иуды рушится, внутренний кризис разрывает связь между внутренней и внешней стороной личности Иуды. Полное расхождение между внутренним и внешним – это и есть «диавол», что в переводе с греческого означает всего лишь «разделяющий». Расколотая личность Иуды превращается в «зомби», рабски следуя заранее сформированной программе действий. При этом в глубине души, отдельно от внешней, умершей стороны личности живет любовь к Учителю. Но «внутренний человек» уже не может влиять на «внешнего человека», хотя и питает его своей энергией. Именно энергия этой любви делает смертельно разрушительным мятеж Иуды против своей общины.

Многие «отцы церкви» пытаются представить дело так, будто Иуда действовал сам вопреки воле Иисуса. Но у Иуды не осталось своей воли после разрушения, смерти его души. Поэтому предсказать его запрограммированные действия было легко. Иисус точно знал, что Иуда будет искать его в саду за ручьем Кедрон, потому и направился с учениками именно в это место. Кстати, почему он пошел туда со всеми учениками, а не один или с парой спутников? Выходит, Учитель хотел, чтобы вся община увидела этот самый «поцелуй Иуды»?

 

В романе Мастера еще одна психологически достоверная линия судьбы предателя Иуды – любовная интрига. Такого рода активно деятельная личность, живущая только настоящим временем, нуждается в постоянной подтверждении самооценки – со стороны отца, учителя, начальства, друзей или же женщины. А при условии конфликта между внутренней и внешней системами самооценки становятся неизбежными поиски любящей, заботливой женщины как источника успокоения для неуверенной души. Не буду утомлять читателей занудными цитатами из аналитической психологии, лишь замечу, что по свидетельству К.Г.Юнга, между внешней, сознательной личностью и внутренним духом, принадлежащим коллективному бессознательному, находится личное бессознательное - «душа» или «анима», которая у мужчины имеет, как правило, женский образ и, соответственно, проецируется вовне на женщину – жену или музу.

Поскольку политтехнолог – это тоже иногда отчасти творческая профессия, то Низа – это и есть муза Иуды. И только в этом и состоит короткая параллель между музой Мастера и музой Иуды, которую некоторые толкователи проводят на основе использования Автором метафоры такой любви - «как ударяет финский нож».

Психологически достоверно, что Иуда проецирует сове личное бессознательное на внешний образ любимой земной женщины. Именно потому, что его личность зациклена на внешнем. Был бы он «горяч», как Иоанн, то искал бы в глубинах коллективного бессознательного совсем другой женский образ – Софии Премудрости.

Но разве можно упрекать человека за желание земной любви? Если это обычный человек, то нельзя. Но если судьба наградила тебя многими талантами, то разве можно растратить эти таланты на женщин и иные земные радости, вроде внешних атрибутов власти? Хотя, конечно, это и не столь большой грех, как просто закопать талант.

Нет никаких сомнений в том, что Иуда поначалу пробовал возвысить себя в глазах своей избранницы рассказами о гениальности своего Учителя и о своей роли как любимого ученика. Но разве можно винить простую земную женщину, да еще и почти что иностранку в том, что она безразлична к местной иудейской мифологии, а потому оценивает мужчин по их соответствию внешним стандартам. Поэтому проблемы самооценки Иуды неизбежно ведут к его зависимости сначала от внешней оценки недалекой, но амбициозной женщины, а затем и к прямой рабской зависимости от величины суммы в «денежном ящике». Булгаков подчеркивает этот момент любви к деньгам, поместив Иуду в меняльную лавку. Но это вовсе не означает, что мы согласны с авторами компромата, вставившими в оригинальный текст от Иоанна обвинения в воровстве. Наоборот, Иуда приносил деньги в общину, будучи своим среди влиятельных людей в столице. Другое дело, что он пользовался для своих целей именем и влиянием Учителя.

 

Молодость Иуды отчасти служит если не оправданием, то объяснением его проблемы. Особенно наглядно этот выглядит при сопоставлении с Петром. А это сопоставление неизбежно, как только мы вслед за Булгаковым признаем Иуду тем самым «любимым учеником», которого видит Пётр в финале четвертого Евангелия. Оба были названы «сатаной», оба предают Учителя в одну и ту же ночь, оба мечтают быть первосвященниками. Разница лишь в том, что Пётр уже отслужил своё в римской армии, уже вкусил в полной мере семейной жизни, то есть имеет жизненный опыт переживания той самой зависимости от внешних обстоятельств, которого и не хватает Иуде. И если бы Иуда пришёл к Иисусу в более зрелом возрасте, то мог бы стать еще одним Петром, надежным как камень. Но даже и опытному Петру в момент посвящения его в первосвященники новой церкви требуется еще раз напомнить о судьбе несчастного Иуды, его младшего собрата по служению.

Однако же Иуда пришёл к Иисусу именно в том незрелом возрасте, когда его приобщение к силе духовного знания, несёт разрушение и ему, и всей общине иудеев, поверивших в Иисуса как своего мессию. Поэтому Иисус знал о предопределении судьбы Иуды ещё в тот момент, когда избирал его своим учеником в числе двенадцати. Об этом моменте выбора учеников «отцы церкви» как-то забывают в своих толкованиях. Видимо, потому что иначе пришлось бы отвечать на очень сложные этические и метафизические вопросы:

Что же это получается, Иисус изначально избрал Иуду на его погибель? Даже если он сознательно обрёк одного на гибель ради спасения остальных учеников, то не уподобился ли он тем самым Каиафе, обрекшего на смерть самого Иисуса? И нет ли в такой трактовке обоснования того самого иудейско-кальвинистского спасения лишь избранных?

И всё же Иисус послан Отцом для того, чтобы спасти всех, точнее – чтобы все могли спастись, имея свободный выбор. А для того, чтобы выбор был свободным, нужно иметь знание обо всех последствиях этого выбора. Поэтому долг Учителя рассказать ученикам всё, что необходимо знать для свободного выбора в пользу спасения. Но ведь именно это и происходит на Тайной вечере – Иисус завершает обучение своих учеников, включая Иуду, рассказом о предстоящих назавтра и через три дня событиях. То есть условие свободного выбора соблюдено.

Тогда же, в ночь на пятницу Иисус в молитве об учениках благодарит Отца за то, что сохранил всех учеников, «и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание» /Ин 17,12 /.

Но как в таком случае это исключение «сына погибели» соотносится с вот этой частью учения Христа:

«Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее.

Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся?

И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти незаблудившихся.

Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих» /Мф 18, 11-14/.

То есть воля Отца в том, чтобы Сын Человеческий оставил остальных и спасал именно заблудшую, погибающую овцу. А разве Иуда – не тот именно случай?

Но что может сделать Учитель для спасения Иуды? Тем более что он точно знает, что Иуда изначально предопределен к тому, чтобы предать Учителя и удавиться. И что эта предопределенная судьба и смерть необходима для спасения остальных. Ничего с этим сделать невозможно, кроме того, что всё честно рассказать Иуде и поставить его немного перед другим выбором, чем, если бы он ничего не знал о своей судьбе. Теперь Иуда знает, что, предавая Учителя, обрекает себя на самую горькую судьбу, «лучше бы ему и не родиться», но должен это сделать для Учителя, ради всей общины.

Иуда, поскольку он иудей, и верит в предопределение, и получает по вере своей, не может поступить иначе, не может не предать. Но теперь он делает это для Учителя, из любви к нему. А если бы Иисус не спас его, дав ему знание, то погибший «внешний человек» в Иуде всё равно следовал бы предопределению, но тогда бы умер и «внутренний человек». И погибла бы вся его личность, вся душа.

То есть, на самом деле, Иисус совершает чудо, спасая от гибели душу изначально пропащего человека, предопределенного судьбой совершить страшный грех предательства Учителя. И мне кажется, что только такая версия не противоречит всему остальному учению Иисуса, и выглядит намного достойнее, чем все попытки «отцов церкви» осудить Иуду, оценивая его мотивы и поступки отдельно от мотивов и поступков его Учителя.

 

Однако и это более удовлетворительное толкование имеет смысл лишь в том случае, если предательство Иуды и его последующая смерть действительно необходимы для спасения всех. Булгаков, вкладывая в уста Иешуа предвидение смерти Иуды, которым руководствуется затем Пилат, подразумевает, что такая необходимость действительно была.

В чём же эта необходимость заключается? Ответ нам подсказывает всё та же финальная сцена четвертого Евангелия от Иоанна. Появление «любимого ученика», столь поразившее Петра, призвано напомнить ему о судьбе Иуды. Почему Петру нужно напоминать об этом? Видимо, потому что у него слишком много общего с Иудой. Он тоже хотел с мечом в руке защищать Иисуса, уподобившись охраннику земного царя, а не ученику, уже получившего от Учителя все знания о Царстве Небесном.

Если бы одного только слова, несущего это знание, было достаточно для превращения учеников в учителей, иудеев в христиан, секты в церковь, тогда не нужны были бы ни Крест, ни Воскресение. Но природа человека такова, что сами по себе слова не работают: «если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» /Ин 20,25/. Поэтому для спасения учеников, превращения их из иудеев в христиан, нужна Мистерия. Божественный дух должен получить воплощение в земном человеке, а высшие метафизические идеи стать частью сюжета драмы, в которой участвуют все члены общины.

Не только Иуда и Петр, но и все другие ученики и члены общины несут в своём сознании, да и в душе «ветхие меха» иудаизма. Не только Иуда, но все ученики желали, чтобы Иисус стал земным царём Иудеи. А на слова Учителя о предстоящем предательстве все они задались вопросом «Не я ли?».

Чтобы иудейская секта умерла и воскресла в виде первой христианской общины, нужно было, во-первых, разрушить связь между внешним и внутренним в личности всех учеников так же, как Иисус сделал это с личностью Иуды вечером в четверг. И дать новой религии и новому мифу соответствующий внешний образ, «новые меха» в виде мистерии христианской Пасхи.

В этой новой пасхальной мистерии образ Иисуса является олицетворением внутренней, духовной стороны иудейской религии, которой должно умереть, чтобы наутро третьего дня взойти в виде ростка, соединяющего новую внешнюю сторону с обновлённым внутренним содержанием. Но чтобы обновить ветхую религию, её нужно было завершить, исполнить в новой христианской Мистерии все пророчества иудейских пророков. Это главная часть Мистерии, значение которой всем понятно.

Но есть еще одна часть Мистерии, связанная с образом Иуды. Иуда олицетворяет как раз приверженность внешней стороне ветхой религии. Эта внешняя сторона должна быть разрушена и умереть без остатка, чтобы освободить место ростку новой религии. Поэтому безвозвратная смерть Иуды и проклятие его имени нужны, чтобы разрушить эту внешнюю сторону иудаизма в личности каждого ученика. Именно поэтому все двенадцать должны были присутствовать при разговоре Иисуса с Иудой, а потом при прощальном поцелуе, поскольку это необходимая часть Мистерии. Именно поэтому смерть Иуды так необходима Иешуа, иначе его собственная смерть будет бессмысленна. Ученики останутся иудеями, их внешняя идентичность не будет разрушена, и даже после воскресения Учителя они останутся столь же противоречивыми, двойственными иудеохристианами как остальные члены общины, которые не участвовали в разрушительной, «сатанинской» части Мистерии.

Для движения вперёд и спасения остальных достаточно и двенадцати первых христиан. Но чтобы стать рядом с учителем, не рабом и не вечным учеником, а его другом, нужно обличить и разрушить Иуду в самом себе. Так же как Булгаков обличил Левия, чтобы не быть Левием. Так же как и сам реальный Иуда с помощью учителя убил в себе образ Иуды.

Интересно, конечно, что стало с реальным Иудой? Ведь для Мистерии не было необходимости умирать, достаточно было сообщения о смерти, сделанного Пилатом. Но, видимо, на этот вопрос может дать ответ только тот фантастический историк, воплощение Мастера. Хотя финал евангелия от Иоанна наводит на какие-то мысли по этому поводу, но они уже не имеют отношения к нашему Роману.

 

Наверное, кому-то покажется, что мы слишком далеко удалились от обсуждения Романа и перешли к богословию. Но это именно Булгаков, нарисовавший явную параллель Иуды и Алоизия и сделавший последнего лучшим другом, подтолкнул нас к вопросу о «любимом ученике». Это Булгаков вложил в уста Иешуа, а затем Пилата двойное предвидение смерти Иуды. Значит, эта смерть имеет какое-то важное значение?

Может быть нужно было уйти от этих вопросов, оставить их на усмотрение пыльных церковных схоластиков? Но тогда мы ничего не узнали бы о подлинной роли Иуды в Мистерии рождения христианства, и о необходимости тёмной, разрушительной, «сатанинской» стороны этой Мистерии.

Напомню ответ Воланда Левию в 29 главе: «Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп».

Но разве нежелание «отцов церкви» признавать необходимость теневой стороны Мистерии рождения христианства не столь же глупо? Да, тогда придётся признать и роль «сатаны» - духа разрушения, попытаться понять революционную природу этого духа и его божественный источник. Ответить, наконец, на вопрос: «Так кто же ты?»

А есть еще и другие интересные вопросы в Романе, до которых еще нужно докопаться. Например, почему Мастер заслужил «покой», а не «свет»? Разве можем мы на него ответить, уклонившись от рассмотрения вопроса о «тени»? В том числе на примере Иуды как вечной тени Иисуса,

 

Ну вот, пожалуй, теперь можно закрыть ершалаимские главы, и с добытыми в них смыслами по-новому взглянуть на московскую часть Романа. Добро пожаловать снова на Патриаршие!

 

Tags: Булгаков, ММ, анализ, историософия
Subscribe

  • После бала (44)

    44. Про ванную ( начало, предыд.глава) «Это – белее лунного света, Удобнее, чем земля обетованная…»…

  • После Бала (43)

    43. Лицо в руке Маргариты ( начало, предыд.глава) Самые интуитивные читатели этой рукописи сразу же заметили, что одной лишь внешней параллелью…

  • После Бала (42)

    42. Что за Ал-й М-ч? ( начало, предыд.глава) По ходу возвращения от евангельских деяний к нашим дням, от образа Иуды к образу Алоизия из 24…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 11 comments

  • После бала (44)

    44. Про ванную ( начало, предыд.глава) «Это – белее лунного света, Удобнее, чем земля обетованная…»…

  • После Бала (43)

    43. Лицо в руке Маргариты ( начало, предыд.глава) Самые интуитивные читатели этой рукописи сразу же заметили, что одной лишь внешней параллелью…

  • После Бала (42)

    42. Что за Ал-й М-ч? ( начало, предыд.глава) По ходу возвращения от евангельских деяний к нашим дням, от образа Иуды к образу Алоизия из 24…