oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Categories:

MMIX-20


Итак, глава 1 «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Действующие лица – Берлиоз, Бездомный, клетчатый регент, профессора Воланд и Кант, а также Аннушка, которая уже разлила масло.

Напомню, что мы исходим из гипотезы наличия второго, скрытого слоя смыслов, время в котором течёт иначе, нежели в условном времени пьесы, развертывающейся в Москве в течение четырёх дней. Мы предполагаем, что, как и в «Фаусте» Гёте, послужившем для Автора путеводным образцом, действующие лица Романа являются коллективными образами, олицетворением больших исторических движений и общественных сил, развивающихся на протяжении многих десятилетий.

Поэтому мы можем предположить, что первая глава, пролог и завязка Романа относятся к 20-м годам ХХ века, то есть к началу работы над Романом и предшествующим событиям. В частности, на это может указывать возраст главного героя – 38 лет, соответствующий возрасту Автора в 1929 году, когда был начат Роман.

 

Почему этот указатель времени относится к началу действия, к первой, а не к тринадцатой главе? Разумеется, это только предположение, но оно основано на нескольких указаниях Автора. Во-первых, возраст героя сообщается немедленно по его появлении в 13-й главе. Во-вторых, есть аналогия с ершалаимскими главами, где возраст героя лет двадцати семи указывает не просто на начало действия в 1918 году, а на завязку - встречу Иешуа с учеником Пилатом. Соответственно, можем предположить, что и в московских главах такой же указатель времени относится к завязке сюжета – встрече Воланда с Берлиозом и Иваном Бездомным.

В книге есть ещё один указатель времени, подсказывающий нам именно такую привязку, но о нём мы упомянем чуть позже. Главным же доказательством правильности нашей гипотезы о течении времени в скрытом слое Романа будет возможность детального истолкования хотя бы одной, первой главы.

 

Итак, вернёмся от завязки в самое начало первой главы – к прологу, в котором участвуют только Берлиоз и Иван Бездомный. И ещё, чуть не забыл, призрак клетчатого регента.

Роль Берлиоза в пьесе – одна из самых коротких, но и самых ярких, так что назвать её эпизодической никак не получится. Берлиоз – один из главных героев всей московской пьесы. При этом сюжетная линия, связанная со смертью Берлиоза и последующим появлением его отрезанной головы на Балу, не оставляет никаких сомнений в первоисточнике. И в этом случае речь, очевидно, идёт о повторении исторического сюжета, параллели с частью сюжета Евангелия – только канонического, а не от Воланда.

Наличие этой сюжетной параллели между смертью Берлиоза и усекновением главы Иоанна Крестителя достаточно очевидно для большинства комментаторов Романа. Но вот в чём состоит смысл этой параллели? Какую идею подсказывает нам Автор этим уравнением?

Нужно заметить, что это не первый раз, когда Булгаков обращается к идее «предтечи». В романе «Белая гвардия» тоже был эпизод, в котором ученик «предтечи антихриста» Шервинского становится учеником главного героя – доктора Турбина. И вообще нужно отметить, что уже в первом романе Булгакова присутствуют в зачаточной форме почти все идеи главного Романа. Например, глумливый персонаж в клетчатых брюках, являющийся Турбину во сне.

Ну да, мы опять отвлеклись. «Предтеча» из «Белой гвардии» может быть лишь дополнительным указанием на то, что Булгакова действительно волновала эта идея исторических параллелей и схожих ролей, которые играют личности или большие сообщества в схожих исторических сюжетах.

Что же означает параллель «Берлиоз=Предтеча»? Какие выводы неизбежно следуют из этой констатации? Да уж, весьма скандальные выводы следуют, скажу я вам. Так что я и не удивляюсь тому факту, что ни один комментатор даже не пытался продолжить этой параллели.

Если Берлиоз параллелен Иоанну Предтече, то и сама завязка Романа, его первая глава оказывается параллельна вовсе даже не одним ершалаимским главам, а самому что ни на есть каноническому Евангелию от Иоанна:

«На другой день опять стоял Иоанн и двое из учеников его.

И, увидев идущего Иисуса, сказал: вот Агнец Божий.

Услышав от него сии слова, оба ученика пошли за Иисусом» /Ин 1,35-37/.

«Предтеча» Берлиоз и ученик Иван Бездомный на берегу Патриарших прудов встречают незнакомца, который становится новым учителем Ивана. Ученик покидает прежнего учителя и следует уже за новым, а вскоре при посредничестве Мастера становится его убежденным адептом. Опять перед Берлиозом, как и перед Крестителем, возникает дух, хотя и не в виде голубя.

Как так можно?! – воскликнет кто-то из ревнителей благочестия – Разве можно приравнять Господа нашего Иисуса и сатану Воланда?

Ну, во-первых, ещё никто никого ни с кем не приравнивает. А только раскрывает параллель в художественном тексте. Почему бы Автору не считать, что отношения между демонами и их учениками строятся по тем же правилам, по такому же вечному сюжету, что и отношения между ангелами? В конце концов, сатана – и сам ангел, только падший.

Но нас с вами интересует не возможная реакция ревнителей, а выводы, к которым нас подталкивает Автор. Например, самый первый вывод из этой параллели – Автор в московских главах проводит параллели не только с «евангелием от Воланда», но и с каноническим Евангелием. Его предпочтение свидетельствам Иоанна Богослова мы уже и раньше заметили. И, кроме того, подтверждается наш собственный вывод, что «ершалаимские главы» не отменяют, а дополняют канонический текст, их нужно читать не вместо, а вместе.

Но раз уж мы обнаружили одну линию, параллельную с каноническим сюжетом, то не поискать ли и другие возможные параллели где-нибудь поблизости? Если Берлиоз имеет прототип в лице новозаветного героя, то нужно бы и Бездомного проверить, раз уж он присутствует в самом начале первой главы. Впрочем, я уверен, что вы уже сами вспомнили, кто из учеников Иисуса сначала долго преследовал его, а потом стал самым горячим адептом, после того как Иисус явился ему:

«Я упал на землю и услышал голос, говоривший мне: Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» /Деян. 22,7/.

Итак, нет никаких сомнений, в самом начале Романа, в его прологе Автор выводит две фигуры, прототипами которых являются Иоанн Креститель и Апостол Павел, связующим звеном между которыми является сам Иисус. В таком случае, чтобы расшифровать эти сложные параллели нужно сначала раскрыть взаимосвязь между Предтечей и последним из апостолов. Да и существует ли какая-то взаимосвязь?

Существует. Иоанн – учитель, и Павел – учитель. И тот, и другой создали своё учение, одно – предшествующее проповеди Иисуса, другое – следующее за этой проповедью. И если апостол Пётр стал по воле Учителя создателем христианской церкви как института, то апостол Павел – создатель христианской религии как учения.

Иоанн Предтеча создал и проповедовал учение о скором пришествии Христа на основе толкования книг Ветхого Завета, и сам он принадлежал ветхому иудаизму. Апостол Павел создал учение о том же самом, но уже исполнившемся. И основой его учения был уже не Ветхий, а Новый Завет. А между этими двумя столпами было явление самого Нового Завета – божественное откровение, данное Иисусу. Это и есть в самых общих чертах взаимосвязь между тремя фигурами учителей, один из которых был вначале учеником.

Теперь попытаемся применить этот выявленный прототип взаимосвязей к троице Берлиоз-Бездомный-Воланд. Разумеется, сделать это в первом приближении, рассматривая лишь внешний слой сюжета, невозможно. Параллельные линии могут сойтись только в неевклидовом пространстве «пятого измерения», скрытого слоя смыслов.

Итак, нам вновь придётся прибегнуть к гипотезе, которая тем самым пройдёт проверку. Когда в самом начале нашего исследования мы обнаружили подобный скрытый смысл в «Фаусте», мы предположили, что и в нашем Романе речь может идти о судьбе науки в контексте развития цивилизации в ХХ веке. Только речь в нашем случае идёт не о естественных науках, а о гуманитарных. Точнее так – новая фундаментальная наука о человеке и человечестве, поскольку, сами понимаете, понятие «гуманитарная наука» слишком сильно дискредитировано за последнее столетие.

Соответственно, у Гёте Фауст был олицетворением, коллективным образом учёного сообщества, а Мефистофель – не что иное, как творческий дух естественных наук. Мы предположили, что аналогом Фауста в булгаковском Романе (и соответственно, в новой гуманитарной науке) является Мастер. И это предположение пока не встречает особых возражений. Кроме, пожалуй, одного – в отличие от Фауста Мастер довольно пассивен и действует в очень ограниченном числе эпизодов. В этом смысле активный Иван Бездомный даже несколько превосходит Мастера.

Так может быть всё дело в том, что Мастер – не ученый? Да, раньше он был историком. Но разве история – это наука в том же смысле, что и физика или химия? Разве у «гуманитарной науки», включая историю, есть фундаментальные законы? Нет, конечно, и поэтому гораздо правильнее «гуманитарные науки» называть дисциплинами.

Мастер бросает свою «гуманитарную науку» и пишет свой «роман». Но при этом Мастер очень решительно отказывается и от звания писателя. То есть его «роман» - вовсе не роман в смысле литературы. И из всех явно связанных с текстом булгаковского Романа источников есть только один, имеющий подходящий к этой шараде смысл – та самая программная статья Канта и предсказанная в ней «История как Роман», то есть фундаментальная теория, которая делает явными все ранее скрытые взаимосвязи и движущие силы всемирно-исторического процесса.

Нужно заметить, что любая по-настоящему фундаментальная наука рождается вовсе не из философии или математических формул (это всего лишь язык науки), и не из систематизированных данных (это всего лишь пища для будущего содержания). Рождение новой фундаментальной теории – это результат такого же духовного откровения, озарения, как и рождение новой религии. В этом смысле вполне работают психологические параллели между приснившейся Менделееву периодической таблицей и снами наяву библейских пророков.

Иван Бездомный – это ученик одновременно и Воланда, и Мастера, о тесной взаимосвязи которых мы ещё поговорим в самое ближайшее время. Иван в своём развитии движется, наоборот, от поэта к историку, от писателя к ученому. Но писатель добывает знание художественным методом, то есть через откровение. А настоящий ученый добывает новое знание через применение фундаментальных законов. Поэтому, если речь действительно идёт о новой гуманитарной науке, то соответствующее научное сообщество будет, как и Фауст во второй части «Фауста», двигаться от Откровения к установлению новых Законов.

Поэтому нам остаётся лишь предположить, что Булгаков существенно развил идеи, заимствованные у Гёте, и увидел двух разных Фаустов. Фауст из первой части «Фауста», оставивший прежнюю средневековую «науку» и разрушающий связи с обществом, опускается в глубины подсознания, чтобы получить от творческого духа научное откровение. Фауст из второй части учится пользоваться подарком Мефистофеля, чтобы постепенно преобразить окружающий мир. Эти две разных ипостаси ученого – творца и ученика, познающего открытые ему законы, соединены у Гёте, а у Булгакова соответствуют двум разным персонажам – Мастеру и Иванушке.

Только, на всякий случай, напоминаю, что аналогия Мастера с Фаустом или Иванушки с ним же – не означает совпадения этих коллективных образов. Естественная наука как сообщество не совпадает с гуманитарной наукой – ни с прежней, ни с новой. Но естественно-научное сообщество играет ведущую роль в ХХ веке, поэтому было бы странно, если гётевский Фауст в каком-то обличье не стал соучастником нашего Романа. Но об этом немного позже, а пока стоит вспомнить о Берлиозе.

Вдумчивый читатель, наверняка, уже догадался, о ком идёт речь. Если Иванушка – это коллективный образ новой гуманитарной науки, а Воланд и Мастер – соответственно творческий дух и получатель откровения новой теории, тогда «предтеча» Берлиоз – это коллективный образ прежнего «гуманитарного знания».

И в самом деле, стоит только взглянуть на эту фигуру: «одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе», чтобы безошибочно распознать типичного гуманитария. Просто типичнее не бывает. А эта мощная эрудиция: «редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков»? И ещё – «Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек». Но при этом при живой встрече с явлением, не учетным в анналах и не освященным авторитетным мнением, Берлиоз полностью теряется и готов рабски следовать стереотипам, даже жертвуя собой. Согласитесь, если нам был нужен обобщенный образ видного представителя «гуманитарных наук», то есть «общественных дисциплин», то более ёмко и кратко, чем у Булгакова, уже ни у кого не получится.

Нужно заметить, что Булгаков относится к Берлиозу с очевидной симпатией. В лице Воланда он даже пытается в последний момент как то предостеречь, уберечь Берлиоза. И в самом деле, Берлиоз для своего времени, стремительно уходящего вместе с «изломанным солнцем», не так уж плох. Ничуть не хуже, чем Иоанн Креститель для своего времени и для своей исторической роли.

Да, «гуманисты» начала ХХ века практически в один голос говорили о «новом человеке», о роли науки в его воспитании и утверждении. Да, никто из них не представлял, как это должно произойти, но свято верил в близкое чудо пришествия «нового человека». Да, атеизм этих «гуманитариев» был предметом их гордости, но представлял собой всего лишь вывернутый наизнанку религиозный догматизм. То есть вместо научного объяснения исторических фактов и социальных явлений, связанных с религией и вообще с откровением как формой знания, «гуманитарии» просто отрицают значение этих фактов, принижают их до уровня суеверий и мифов диких народов, но не объясняют и эти самые суеверия и мифы. Разумеется, любая попытка влить в эти вывернутые наизнанку «старые меха» какое-то новое знание ведёт к гибели сосуда.

Теперь попытаемся понять, почему именно 1929 год стал столь критическим для обобщенного образа советского гуманитария. Вряд ли только усилиями Булгакова, осчастливившего одного главного редактора одной главой из первой версии Романа.  

1929-й год – это год Великого перелома не только в политике и экономике, но и в идеологии. В июне 1929 года состоялся первый Всесоюзный съезд безбожников, настоящий шабаш советских «гуманитариев». Однако пострадавшими в ходе кампании новых гонений на церковь, разрушения храмов, оказались не только просто верующие люди. Одной из главных жертв Великого Перелома стала гуманитарная наука. В порядке самозащиты внешнего - «ветхих мехов наизнанку», из общественных дисциплин изгонялось всё живое, всё противоречащее «марксистской» атеистической или экономической догматике. А ведущие учёные, творцы новых теорий, которые до этого были вполне лояльны советской власти и стремились помочь развитию страны, оказываются в застенках или на тех самых Соловках, упоминание которых Иваном так задело Берлиоза. Флоренский, Лосев, Кондратьев, Чаянов – даже этого краткого списка достаточно, чтобы понять обобщенный образ отрезанной от основного тела головы советской «гуманитарной науки», которая в силу революционного творческого импульса была одной из передовых в мире. И, в общем-то, она действительно стала жертвой комсомольского «трамвая», совершившего перед Патриаршими резкий поворот по вновь проложенным путям «культурной революции» 30-х. И всё же у прежней гуманитарной науки остались ученики, которые поначалу тоже были захвачены «безбожным» вихрем, но потом всё же одумались и пошли совсем иным путём.  

 

Таким образом, все наши гипотезы дали нам вполне удовлетворительное толкование образов, встреча которых на Патриарших послужила завязкой всего сюжета московской части Романа. Однако всё вышеизложенное – это лишь где-то половина всех скрытых смыслов, обнаруженных в первой главе Романа. Но пожалеем читателя, и оставим другую половину для следующей главы

Tags: Булгаков, ММ, анализ, историософия
Subscribe

  • Не сдавайся, вечнозеленый!

    Перекрытие Суэцкого канала на неделю, минимум – событие глобального масштаба не только из-за многомиллиардных убытков и вынужденного…

  • После бала (44)

    44. Про ванную ( начало, предыд.глава) «Это – белее лунного света, Удобнее, чем земля обетованная…»…

  • «Это праздник какой-то!»

    Еще раз мои поздравления и аплодисменты! В прошлый раз год назад стоя аплодировал найденному банкстерами способу уйти от ответственности за кризис и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments