oohoo (oohoo) wrote,
oohoo
oohoo

Categories:

MMIX-39


Что-то мы вслед за Автором увлеклись историческими примерами и иллюстрациями к предыдущим трём «ночным» стадиям Надлома. А про Ивана Понырёва как будто забыли. Что же всё это время чаемая идея новой гуманитарной науки тоже спала и никак не развивалась?

Да, похоже, что так. Но это и есть необходимый этап развития любой идеи, когда творческий дух безмолвствует или только задёт вопросы, а вся энергия участников процесса уходит на взаимную борьбу течений, на бесплодные хождения по кругу и попытки штурмовать небеса. Без этих трудных ошибок нет ни опыта, ни выявленных противоречий, которым ещё только предстоит стать закономерными парадоксами.

Однако, и в «утренней» главе 17 «Беспокойный день» снова не присутствуют ни Иван, ни Мастер, ни Воланд, да и два духа из свиты Воланда присутствуют лишь постфактум – в виде последствий их предшествующего пребывания в зрелищной комиссии и её филиале. Вот такая почти совсем «бездуховная» картина предстаёт перед нами на первый взгляд. Да, и на второй взгляд тоже, даже если за сюжетом сатирической пьесы увидеть резкие повороты политической истории начала 1990-х.

В рамках общего разоблачения мы уже обнаружили прототипов (или может быть «послетипов») для действующих лиц 17 главы. Председатель Конституционного суда Валерий Дмитриевич Зорькин не только внешне соответствует описанию образу Василия Степановича Ласточкина, но и на самом деле в период с 21 сентября по 6 ноября 1993 года оставался «за старшего» в нашем политическом «Варьете». Все остальные политики либо постарались уйти в тень, либо оказались в образе виртуального Прохора Петровича – руководства Верховного Совета, которое осталось без депутатского «корпуса». И на самом деле Зорькин был единственным политическим лидером, не побоявшимся вступить в общение с опальным «Белым домом». Однако общение это оказалось несколько односторонним, и было действительно прервано появлением сотрудников МВД в окрестностях кабинета Прохора Петровича. 

Полностью соответствует политическим реалиям сентября 1993-го года и предшествующая безуспешная попытка «черномордого» Бегемота полюбовно договориться с Прохором Петровичем, то есть с руководством постсоветского парламента. Политическая ситуация была такова, что от позиции олигархического правительства во главе с Черномырдиным действительно зависело, в какую сторону качнутся весы противостояния между президентом Ельциным и руководством Верховного Совета. По какой-то причине Хасбулатов с Руцким посчитали, что придуманный ими механизм «автоматического импичмента» сработает сам по себе, без политической поддержки иных весомых «центров силы». И тогда вся власть, включая исполнительную, должна была сама упасть к ним в подставленные руки. За это дурацкое самомнение и самообольщение наш «Прохор Петрович» и поплатился потерей политической поддержки и даже кворума.

Есть точно такое же рациональное истолкование и такому безличному образу в 17 главе, как огромная очередь на Садовой, ожидающая «второго представления» в нашем политическом «Варьете». Дело в том, что «первое представление» было напрямую связано с изгнанием из власти Лиходеева, то есть горбачёвской номенклатурной элиты. В 1991 году российский депутатский корпус, то есть «тело Прохора Петровича» был на своём месте и активно участвовал в политике, помогая свалить союзный центр и взять власть Бегемоту и Фаготу, то есть двум элитным сословиям – «новых русских» и «либеральной интеллигенции». В 1993 году вся логика действий «Прохора Петровича» была тупо и слепо стереотипной, попыткой повторения пройденного – устранить президентскую власть в РФ так же, как в СССР два года назад. Однако после неудачного визита Бегемота в дело вмешалась конная и пешая милиция, и «второе представление» было отменено.

Обратим внимание и на то, что изгнание Лиходеева как прелюдия к «первому» представлению состоялось в 7 главе. А попытка просто повторить сюжет 7 главы при столкновении с политической реальностью превратилась в свою противоположность. Однако и в этом случае проигравший поплатился за пренебрежение законами политики.

Что касается километровой очереди на Садовой, то есть здесь одна неточность. Это перед «первым представлением» в 1991 году «очередь» действительно протянулась от Триумфальной до Кудринской в виде демонстрации москвичей под демократическими лозунгами, включая «Вся власть Советам». А в 1993-м очень похожая «очередь» под теми же демократическими лозунгами тоже прошла по Садовому кольцу до Кудринской, но только от Смоленской.

Однако можно ли упрекать в столь небольшой неточности Автора, который видел все эти образы не живьём, как мы, а через толщу времени в полвека? Точнее, правильно будет сказать, что Автор видел не сами события, а тот самый «скрытый план» будущих событий, о котором толковал Воланд Берлиозу. Ну да в таком случае за полвека в таких небольших деталях план мог быть немного изменён. Как в той известной пьесе: сначала планировали торжества, потом аресты, потом решили совместить.

Есть ещё пара небольших деталей, подсказок, которая тоже указывает на вторичность действий «Прохора Петровича». Как мы помним, его верную секретаршу звали немного иностранно – Анна Ричардовна. В литературно-драматическом контексте такое сочетание ассоциируется лишь с одним действительно выдающимся произведением – пьесой Шекспира «Ричард III», в которой главный герой женится на вдове убитого им противника. Нужно заметить, что в конце 1991 года российский Верховный Совет действительно захватил в своё владение и пользование все здания и службы бывшего Верховного Совета СССР. Заодно Автор даёт ещё один пример соответствия женского образа некоему сообществу, связанному с конкретным месторасположением. В политологии такое сообщество имеет своё отдельное имя – «аппарат» того или иного института власти. И опять же заметим, что осенью 1993 года аппарат бывшего Верховного Совета был отдельным указом переименован в аппарат Федерального Собрания. То есть Анна Ричардовна не осталась безутешной вдовой.

Имя «Прохор», что в переводе с греческого означает «начальник хора», вполне подходит для директора Зрелищной комиссии. А заодно формирует неплохую метафору для представительной власти как депутатского хора. В этой связи другая метафора «хоровой кружок» тоже должна быть связана с представительной властью, например с выборами по партийным спискам, которые впервые состоялись тоже в конце 1993 года.

Вообще, сам образ спокойного течения нормальной жизни, которое периодически вдруг прерывается хоровым исполнением одной и той же песен, – очень и очень напоминает навязчивую политическую рекламу партийных списков, которой было особенно много в описываемый период. Кажется, кто-то из партий даже использовал эту песню про «славное море» в своей предвыборной рекламе.

Таким образом, образ «регента» Коровьева в 17 главе имеет вполне узнаваемую интерпретацию в виде сословия политологов и политтехнологов – «передового отряда» либеральной интеллигенции.

Конечно, само по себе предвидение Автором сюжета политических событий и даже отдельных деталей за более чем полвека до их свершения имеет определённую ценность, причём не только развлекательную. Главным образом, оно доказывает ту самую фундаментальную идею о наличии «скрытого плана», а значит – и субъекта, который этот план составил и управляет ходом событий. Это совпадение плана и событий, собственно, и есть то самое «седьмое доказательство». Хотя я понимаю, что убедит такое основанное на экспертной оценке доказательство далеко не всех, несмотря даже на печальную судьбу Берлиоза.

В связи с 17 главой можно выявить и иные, тоже важные историософские идеи. Например, ситуация с отменой «второго представления» является вполне закономерной для перехода от 16 к 17 стадии. И на самом деле, большая часть содержания 17 главы описывает, скорее, не стадию развития, а так называемый «узел» на стыке двух стадий, довольно резкий переход от нисходящей к восходящей линии развития. Этот узел вполне заслуживает названия «дно Надлома». Так вот, ситуация с тупым и стереотипным поведением политической элиты, её представительной ветви случалась не только в 1993 году. В 1930-е годы, на 16 стадии развития Русской идеи тоже случилось «обострение классовой борьбы по мере продвижения». Так что тоже пришлось привлекать спецслужбы, чтобы с помощью ледоруба отменять «второе представление».

Постоянное переключение Автором контекста и подтекста – от библейских времён к своему времени 1930-х, потому к нашему времени 1990-х – тоже имеет определённое историософское значение. Тем самым как раз и подчеркивается универсальность сложной модели развития, состоящей из трёх рядов по 12 стадий, которую автор описывает художественными методами с помощью притч и численной символики. В большом процессе развития всей русской цивилизации и соответствующей Идеи 16-я стадия падает на все тридцатые годы, а узел Дна Надлома приходится на 1941 год.

Но точно также для контрреволюционной идеи «Реставрации» в 1991-93 годах быстро протекают «ночные» стадии развития. С начала 1993 года протекает 16-я стадия, когда все вместе строят «вертикаль власти», но каждый по своему собственному проекту. А в самом начале октября тоже случается Дно Надлома, активное вмешательство внешних сил, вклинившихся в полуразрушенные «башни» власти. Так что политический подтекст 17 главы на самом деле довольно точно совпадает с 17 стадией развития постсоветской, ельцинской политической системы.

Другое дело, что и события 1993 года, как и Голгофа 33-го года от Р.Х, как и страшная «Казнь» 1930-х годов – это иллюстрации к общей модели. А сквозное время действия Романа привязано не к историческим или политическим процессам, а к процессу развития новой гуманитарной науки. В политическом процессе 1990-х годов 17 стадия, начавшаяся осенью 1993 года, закончится лишь летом 1996-го, а 18 стадия займёт ещё два года. Возможно, именно поэтому, чтобы мы не спутали процесс познания с политическим процессам, Автор нам в конце 18 главы специально постучал клювом в фотографию 94-го года. Намёк на то, что после 93-го процесс научного познания в том числе политической действительности, возможно, будет опережать политические процессы. Хотя возможно и иное толкование – просто вторая половина 17 стадии и 18 стадия очень похожи друг на друга, нетрудно и перепутать, глядя с дистанции в несколько десятилетий.

Очень аккуратно сделанная Автором отсылка к «Ричарду III» стала почти незаметным узелком в разнообразной исторически-сатирической ткани Романа. Это - если не знать, что глава 16 «Казнь» сопоставляется Автором с тридцатыми годами ХХ века. В этом контексте даже косвенное упоминание пьесы о сухоруком тиране и властолюбце, жестоко расправившемся со всеми бывшими соратниками и родственниками, не может не иметь особого значения.

Наш Роман уже был косвенно связан с Ричардом III через посредство Аннушки-Чумы. Общеизвестно, что Пушкин отчасти списал у Шекспира сцену обольщения Доны Анны у гроба мужа. Впрочем, Шекспир тоже списал у предшественников, а те отразили реальный исторический факт женитьбы Ричарда Глостера на вдове бывшего противника.

И вообще образ шекспировского Ричарда слишком ярок и объёмен на фоне его же собственных противников и жертв, чтобы считать этого героя обычным злодеем. Нет, конечно, Ричард – это «бич божий», призванный наказать всех своих родственников, всю отупевшую от беззакония элиту. Не исключая и самого себя, поскольку лишь в одной из ипостасей – духовной, Ричард есть орудие ангела возмездия. В земной же ипостаси Ричард – один из беззаконных Йорков и также подлежит законному возмездию.

Совсем недавно аналогичный шекспировский сюжет был разыгран в бывшем Королевстве Непал. Но и в нашем собственном «тридесятом царстве» разве не случилось нечто подобное перед Великой войной. Допустим, такая деталь как сухорукость – чистая случайность. Но всё остальное – интриги, казни, неудержимая воля к власти, уничтожающая под корень всю беззаконную большевистскую элиту. Это уже не совпадение, и не случайность, это закономерность развития.

Собственно, видимо в это и есть отличие символа «17» от идеальной «семёрки». В реальной жизни Закон приходит в тёмное беззаконное царство вовсе не в блестящих рыцарских доспехах. Ангел воздаяния одет в такие же чёрные и окровавленные одежды и отличается лишь методичностью и беспощадностью. Впрочем, этот процесс очищения не грозит тем, кто готов подчиниться неумолимому Закону. И потом в разные исторические эпохи степени беззакония бывают разные, как и законы, объединяющие общество.

Традиционная визуальная символика «17» - это предутренние сумерки, единственными светлыми пятнами в которых являются звёзды на тёмном небе. Символика звезды, небесного светильника – и в библейских иносказаниях, и в космогонии Аристотеля одинакова. Это некий источник чистого знания, как и ангел.

Кстати, в 17 главе тоже присутствуют валютные ценности, как и в 15-й. Но на этот раз центральный персонаж, бухгалтер Ласточкин с самого начала желает поделиться с обществом доверенными ему ценностями. Однако попадает в ту же самую ловушку, что и Никанор Иванович. Тот тоже считал, что хранит самые простые «рубли», то есть обыденную житейскую мудрость, пусть даже и в оригинальной упаковке.

Точно так же профессор Зорькин как лидер всего юридического сообщества честно проповедовал простые юридические ценности. Однако, юридическая наука – как, впрочем, и остальные гуманитарные науки – это в лучшем случае система эмпирических знаний, а в наиболее широком применении – это дисциплина, свод нормативных правил, не всегда адекватно отражающих социальную действительность, особенно политическую.

Возможно, в том числе и поэтому Прохор Петрович, понадеявшийся на свой высокий правовой статус, и сам Ласточкин оказались пострадавшими сторонами во всей этой истории. Однако, спрашивается, за нарушение какого закона, писаного или неписаного, пострадал бухгалтер Варьете? Он же честно хотел сдать деньги и отчёт, хотел, чтобы всё было по закону. А его взяли и изолировали от общества, как и профессора Зорькина временно поразили в правах вместе со всеми коллегами – конституционными судьями.

Ответ, видимо, кроется в аллегории «валюты», о владении которой не догадывался Ласточкин подобно Босому. Иностранная валюта – это аллегория тайного знания, знания на непонятном его владельцу языке. Юридическая наука как сообщество, действительно, обладает и оперирует огромным пластом накопленного опыта цивилизованного человечества. Но исследует и применяет на практике лишь ту часть, которая лежит на поверхности, имеет светскую, мирскую обыденную ценность.

Вера в способность чисто юридическими методами разрешить сложные проблемы общества – наверное, важна для начинающего или практикующего юриста. Но в политике иногда приходится иметь дело с ситуациями, в которых требуется не доскональное знание всех правовых прецедентов, а ещё и интуиция. Правовая интуиция тоже бывает. Собственно, Ельцин сам или следуя советам опереться на конституционную реформу, за счёт этого и выиграл. Зорькин, в свою очередь, тоже на самом деле не проиграл в долгосрочной перспективе. Временное наказание за твёрдость в отстаивании принципов – это и не наказание вовсе, а то самое исполнение высших законов. По сути дела, Зорькин в момент острого политического кризиса был одним из двух героев, сражавшихся за право быть высшим судьёй среди российских политиков. Один из двух должен был уступить, поскольку кроме твёрдости и решительности на этой стадии нужна ещё и беспощадность.

Что касается числа «рублей» 21711, то пока трудно расшифровать его до конца. Понятно, что «700» - это как раз и есть тот самый дух юридической корпорации, который скрывается за тёмной мантией конституционных судей. К этому духу как результат его деятельности прилагается «11» - осознание несовершенства. Вполне соответствует периоду конституционной реформы. А вот что означает большое сообщество «21000», мы вряд ли узнаем, пока не доберёмся до 21 главы. Ну да уже не так далеко.

Итак, попробуем подвести содержательные итоги. Практически все действующие лица в 17 главе заняты обыденными мирскими делами, они не склонны общаться с идеальными сущностями, но зато почти все отличаются лояльностью начальству, даже излишней. Именно это и приводит их в конце концов к неприятным последствиям.

Получается, что на практике, в реальной жизни послушное следование установленным правилам, как и стереотипное поведение не всегда ведёт к успеху. Бывают переходные периоды, сумеречные ситуации, когда кроме знания законов, необходимо следовать путеводной звезде Интуиции. Собственно поэтому словесным аналогом численного символа «17» является «Интуиция» или «Звезда».

 

Движение по восходящей, постепенное приближение к свету истинного знания отражается в последовательности символов. Если числу «17» соответствуют отдельные звёзды на тёмном небосклоне, то числу «18» соответствует «Луна», которая даёт намного больше света, но света ненадёжного. Об этом в следующий раз.

 

Tags: Булгаков, ММ, анализ, историософия
Subscribe

  • Тысячелетие вокруг Балтики (33)

    33. Ордынский порядок против орденского (начало, предыд.) Повторения истории, любые параллели, в том числе между четвертями Подъема и Надлома…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (32)

    32. Крестовые походы как прообразы европейских революций (начало, предыд.) Принципиальная сложность с разметкой нисходящих линий Гармонизации…

  • Тысячелетие вокруг Балтики (31)

    31. Повторение истории – мать её (начало, предыд.) Проводить параллели между событиями разных эпох или разных цивилизаций нужно очень…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments